— Вам помочь?
Он наклонился, подобрал яблоко и залюбовался сочной кожурой. Задумчивая улыбка не покидала лица, пока он изучал фрукт.
— Спасибо, я сама, — выдавила из себя Лиза.
— Я настаиваю.
Голос молодого человека был низким, грудным. По спине побежали мурашки. Похмелье, мучившее с утра, отступило под действием страха. Сердце сжалось в груди до отчаянно пульсирующей точки. Теперь она отчетливо видела: внешняя привлекательность парня насквозь пропитана дьявольщиной. Лизе показалось, что она уже встречала его, но где и при каких обстоятельствах не помнила.
Глаза молодого человека недобро сверкнули. Что за странный у них цвет – оливковый? Он протянул руку с яблоком, предлагая ей взять фрукт. Лиза колебалась несколько секунд, прежде чем забрать яблоко. Стоило пальцам коснуться запястья молодого человека, как он крепко схватил ее за руку и дернул на себя. Подчиняясь силе, она встала с корточек, шагнула вперед и повалилась на незнакомца. Его губы были всего в паре сантиметров от ее уха. Дыхание щекотало кожу. Она застыла, не дыша в его объятиях.
— Он передает тебе привет.
Бархатный голос разбередил память. Еще не стихло последнее слово, а все уже встало на свои места. Парень был вылитый отец. Внешность, манеры, голос. Кровь застучала в висках: это последняя минута ее жизни! Пришло время платить по счетам.
— Ты, ты, — запинаясь, бормотала Лиза, − я знаю, кто ты.
— Приятно это слышать, — парень подался назад, заглядывая ей в лицо.
Он улыбался, глядя на нее. Только это была не дружелюбная улыбка, а оскал хищного зверя за секунду до броска к горлу жертвы.
Прохожие огибали странную пару. Они не видели их, словно Лиза и молодой человек переместились в другое измерение. Сопротивляться было бесполезно. Даже если она закричит, вырвется из сильных рук, он все равно ее настигнет. Не сейчас, так позже. Когда она будет совсем одна. Или еще хуже – рядом с ней будет дочь. Эта мысль парализовала. Нет, она не приведет чудовище в свой дом.
Обхватив подборок Лизы, парень наклонился к ней. Поцелуй был мимолетным в уголок обветренных губ, но она мгновенно ослабла. Голова закружилась, будто она в одиночку осушила бутылку водки. В горле пересохло, веки налились тяжестью, и Лиза пошатнулась.
Как бездарно прожита жизнь! Стоя на пороге смерти и вспомнить-то нечего. Разве что дочь... Она представила Еву. Несчастная девочка. Страшно представить, что ее ждет.
Парень разомкнул объятия, и Лиза с трудом устояла на ногах. Мир отдалялся от нее, пока окончательно не померк, и она не упала на асфальт замертво.
Женщина угасла на его глазах. Дело сделано. Он отвернулся и зашагал прочь, напевая под нос незамысловатую мелодию, и вдруг обнаружил, что все еще сжимает в руке яблоко. Хмыкнув, он надкусил сочный фрукт. Струйка сока стекла по подбородку, он вытер ее рукавом джинсовой куртки и облизнул губы. Давно он не ел таких вкусных яблок. Он запрокинул голову, подставляя лицо под жаркие поцелуи солнца, и улыбнулся. Лучшего денька для смерти и придумать нельзя.
Что она чувствует? Этот вопрос Ева задавала себе снова и снова, но ответ не находила. Люди с состраданием смотрели на нее. Говорили о том, как тяжело в шестнадцать лет потерять мать, а она не могла разобраться в эмоциях. Должно быть, это шок. Она придет в себя, и горе навалится подобно снежной лавине. Но глубоко внутри она подозревала: этому не бывать. Стоя над свежевырытой могилой матери, она ничего не чувствовала. Совершенно ничего. Абсолютный ноль.
Она плохая дочь. Худшая из возможных. Ева подняла голову к солнцу, нарочно распахнув веки, и всматривалась в ослепительный блин до рези в глазах. Может, так она заплачет? Детям положено плакать на похоронах родителей.
Гроб опустили в могилу. Ева хладнокровно следила за тем, как мать покидает ее жизнь. Теперь она одна на всем белом свете. От страха приподнялись волоски на руках. Что с ней будет? Ее отправят в детский дом? Шестнадцать лет не подходящий возраст для начала самостоятельной жизни.
Ева зачерпнула горсть земли. Постояла над зевом могилы и разжала пальцы. Раздался сухой треск, точно хрустнули измученные артритом суставы – земля упала на крышку гроба.
— Прощай, мама, — губы двигались беззвучно.
Ей отчаянно хотелось заплакать, но глаза как назло были сухими.
Для поминок в гостиной накрыли стол. Об этом позаботились учителя Евы, так как друзей у Елизаветы Архаровой не было. Окружающие ее недолюбливали. Презрение к алкоголичке в них смешивалось с завистью к деньгам. Люди пришли не для того, чтобы проститься с погибшей от сердечного приступа женщиной, и даже не за тем, чтобы поддержать ее осиротевшую дочь. Всех волновал один и тот же вопрос: что будет с наследством? Двухэтажный особняк с шестью спальнями, гараж на две машины и приличный счет в банке не давали им покоя.
Ева тенью сновала в толпе чужих людей. На нее никто не обращал внимания, и на мгновение ей показалось, что она тоже умерла, ее тело сейчас гниет в соседнем с матерью гробу, а по комнатам бродит бестелесный дух.
От внезапного головокружения ослабли ноги, и Ева прижалась к стене, чтобы не упасть. Она прикрыла глаза, перевести дух, и уловила разговор с кухни.
— Умереть от остановки сердца в тридцать четыре. Немыслимо! – говорившая была незнакома Еве, но во втором голосе она узнала соседку напротив – женщину считавшую, что, таким как ее мать, место в аду.
— А чего ты хочешь? Она пила, как сапожник. Вот и результат.
Ева выглянула из-за угла, и сплетницы умолкли, но их взгляды были красноречивее любых слов. Они не сомневались: дочь рано или поздно пойдет по стопам матери и утопит свою жизнь в спирте. Наследственность и ничего с ней не поделать – говорили их поджатые губы и полные презрения глаза.
Ева поспешила прочь. Она добралась до кабинета, где никого не было, и пристроилась на подоконнике. Ей надоело слушать фальшивые вздохи и слова сожаления. Будто им есть дело до ее горя! Она прижалась лбом к стеклу, бездумно наблюдая за бьющейся в окно мухой.
Скрипнули петли. В кабинет проскользнул Рома и первым делом спросил:
— Ты как?
— Ничего.
Ева поджала ноги, освобождая место для друга и одновременно пряча лицо от света, отливающего золотом в волосах цвета липового меда.
— Вот так день рождение, — пробормотал Рома.
Была некая злая ирония в том, что мать умерла в день ее шестнадцатилетия. Ева поежилась, ощущая, как холод вьет гнездо в районе живота. Она словно проглотила ведро льда, и теперь у нее внутри плескался Северный Ледовитый океан.
В честь похорон Ева сменила привычные водолазки на платье с круглым вырезом, и горловина уже не прикрывала украшение. Рома, заметив его, помрачнел. Протянув руку, он коснулся кулона.
— Что это?
— Мамин подарок, — она накрыла полумесяц ладонью.
— Ты будешь его носить?
— Почему нет? – ощетинилась она. – Мама хотела, чтобы он был у меня, и я никогда его не сниму.
Рома скривился, чем немало удивил Еву. Ему было противно видеть кулон на ее шее, как если бы он олицетворял что-то мерзкое.
— Что со мной будет? – она сменила тему. – Меня отправят в детский дом?
— Мы этого не допустим, — заявил Рома, и она мгновенно успокоилась. Если кто и найдет решение, то это он. – Мы потребуем признать тебя дееспособной.
Отец Ромы был адвокатом. После его гибели сохранились тонны профессиональной литературы. Он прекрасно разбирался в юридических тонкостях и порой говорил так, словно он на заседании суда.
Испытывая прилив благодарности, Ева обняла парня.
— Полегче, — Рома высвободился из объятий. – А то задушишь.
— Спасибо. Ты мне жизнь спас.
— За этим я здесь.
— Мой личный рыцарь, — она улыбнулась впервые за три дня со смерти мамы.
Рома вскочил на ноги и отвесил церемонный поклон:
— Сэр Роман из Камелота всегда к вашим услугам, прекрасная леди.
Еве прикрыла рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу смех. Что подумают люди, услышав, как она смеется на поминках матери?