– Ты ничего не сможешь доказать, – произнес Поль Рено, все еще очень бледный, но уже вполне спокойный. – Ты знаешь, что я был у девушки и что этот ребенок – мой. Но у тебя нет никаких доказательств, что ее убил я. Слышишь? Никаких!
– Однако… – произнес Пьер Сакс, выступив вперед. – У нас есть доказательство!
Поль Рено прищурил глаза.
– Какое?
– Кран газовой плиты. Когда соседка с верхнего этажа обнаружила, что квартира полна газа, она отключила газ в трубе, но кран на плите не тронула. Следственная группа сфотографировала кран в том положении, в каком он находился в тот момент.
– И что же?
– Я показал фотографию химику. Он отправился вместе со мной в квартиру девушки, потом рассчитал, сколько газа могло выйти из открытого крана за десять секунд. Для этого он использовал специальный баллончик. Нетрудно было определить, за какое время квартира могла наполниться газом, – задачка для учеников начальной школы. Таким образом он установил, что квартира наполнилась газом за шестьдесят пять минут – почти за час.
– Какой же ты отсюда делаешь вывод, хотел бы я знать?
– Что Мария-Тереза Сенье умерла в половине восьмого, а консьержка видела тебя выбегающим из дома в половине седьмого. Иначе говоря, прошло шестьдесят минут между твоим уходом и смертью девушки – чуть более часа, после того, как ты попрощался с ней и спустился вниз. Химик сказал: если человек покинул здание в половине седьмого, то мы можем заключить, что момент его ухода и время когда был открыт газовый кран, совпадают.
Поль Рено внимательно посмотрел на Пьера Сакса.
– Ловко, – сказал он. – Очень ловко!
– И очень просто.
– Да, но все это не срабатывает…
– Уже сработало.
Поль Рено покачал головой.
– Ни один человек не может сделать таких расчетов, ибо всюду есть щели. Ты говоришь: комната наполнилась газом. Но в каком количестве?
– Вполне достаточном для смертельной дозы.
– И сколько же нужно газа, чтобы человек умер? Не для всех людей эта доза одинакова. Насколько мне известно, все зависит от роста человека, от его сопротивляемости, объема его легких. Вы же не исследовали сопротивляемость организма или объем легких Марии-Терезы. Не могу ли я ознакомиться с показаниями, содержащимися в этом досье?
– Мы не обязаны их показывать.
– Вы показали бы их мне, если б у вас имелись все нужные данные. И вот еще что: ты говоришь, что девушка умерла между семью и восемью часами? Это очень туманно. Почему же ты не называешь точного времени? Кроме того, если предположить, что сейчас, десять лет спустя, на плите остался тот же самый газовый кран, можно ли утверждать, что его техническое состояние такое же, как и прежде? После того как им пользовались лет десять, он не может быть в прежнем состоянии. Ржавчина, закупорки! По этой старой плите невозможно определить, сколько газа вытекло из нее десять лет назад. А качество газа! Оно ведь меняется… И давление тоже. Одна и та же горелка подает в разные дни разное количество газа. Как быть со всем этим?
Рено презрительно улыбнулся.
– Я не признаю себя виновным, слышите вы это? – произнес он холодно и жестко: – Встретив Марию-Терезу Сенье в Бурже, я сказал ей, что не женюсь на ней, даже после того как она родила ребенка. Я ушел, и она покончила жизнь самоубийством. От отчаяния. Впрочем, не исключаю, что ей помог кто-то другой. Вот это я признаю. Но ничего другого. Потому что все, что вы нагородили тут – чистейшая выдумка. Хотите отдать меня под суд – действуйте. Ни один суд не осудит меня. Может быть, вам удастся заморочить голову судьям, но осудить меня могут только тогда, когда вина моя будет доказана, как это принято в цивилизованном мире. А моя вина не доказана!
– Но она существует! – с горечью произнес Маркус.
– Если ты ничего не имеешь против, я поговорю со следователем. А теперь могу я отправиться домой?
– Нет, не можешь, – сказал Маркус. Вплотную приблизившись к Рено, он сказал с еле сдерживаемой яростью:
– Ты арестован! С этой минуты! Поль Рено испуганно замолчал.
– Возможно, – сказал Маркус, – ты снова попытаешься вывернуться, ты ведь это умеешь. Но я употреблю все свои силы на то, чтобы ты больше не вышел на свободу. Я не сомневаюсь, что это ты убил молодую женщину! Это знает каждый, это знал все эти годы и шеф полиции в Бурже. Ты думаешь, что сумеешь избежать кары, потому что, как ты говоришь, мы цивилизованные люди, потому что в цивилизованной стране недостаточно «знать», что кто-то является убийцей, необходимо доказать это на бумаге. Закон, без сомнения, не раз спасал невинных, теперь же, если ты выиграешь процесс, он спасет виновного! Действуй, Поль! Действуй! Перед тобой человек, очень неохотно посылающий в тюрьму какого-нибудь бедолагу, которого жизненные обстоятельства загнали в угол, и он в состоянии полувменяемости совершил преступление, однако я не дрогну, когда мне придется покарать преступника, который ради собственной славы и богатства хладнокровно убивает женщину, не причинившую ему никакого зла, но которой он сам причинил зло и не мог ей этого простить, ибо она оказалась препятствием на его пути. Для таких людей у меня нет сочувствия, Рено!
Он позвонил и, указав полицейскому на Поля Рено, приказал:
– Увести!
– У нас есть шансы, шеф? – спросил Крик, после того как репортер ушел.
– Намного меньше, чем у Рено, – проворчал Маркус.
8
Через полчаса в комнату инспектора вбежала взволнованная Жаклин Шадрон. Она была очень бледна.
– Марк, что это значит?! Еще тогда, когда ты был у нас, ты показался мне странным. Потом вы все куда-то исчезли, а теперь Поль звонит и говорит…
– Я просил его с тобой переговорить, – сказал Маркус. – Неужели он, уходя, этого не сделал?
– Сказал только, что вы должны выйти и что-то обсудить.
– Ты что-нибудь слышала о Бурже, Жаклин?
– Бурже? – задумчиво переспросила она. – Ты имеешь в виду сиротский дом?
– Да.
– Недели две назад Поль сказал, что журналисты из «Хет Споор» пытаются проделать с ним то же самое, что они проделали с Дювивье. Несколько раз к нам в дом приходил репортер этой газеты. Поль говорил, будто они готовят серию репортажей о судьбе мальчика-сироты. Они нашли в сиротском доме мальчика, немного похожего на Поля, и распространили слух, будто это его сын, незаконнорожденный сын, будто бы Поль бросил мать ребенка на произвол судьбы, а потом отдал мальчика в сиротский дом. Я считала, что Поль должен подать в суд на эту газету, но он не захотел. «Я знаю, как приструнить этих типов, – сказал он. – Предоставь это мне». Однако я видела, что он нервничает. Я заметила это по некоторым мелочам. Когда я однажды снова затронула эту тему и сказала, что Полю следует поговорить с моим отцом, он закричал: «Ни в коем случае!» Его горячность напугала меня, и тогда он рассказал мне историю своего отца и мальчика-сироты из Бурже.
– Его отца? – удивился Маркус. – Что за история?
– Он сказал, что в их семье была давняя традиция – заботиться о мальчиках-сиротах. Это началось с прадеда. Поль считает, что это связано с тем, что прадед потерял пятерых детей. После этого брать попечительство над сиротами стало семейной традицией. И брат Поля также поддерживает этот обычай. Муж рассказал мне также, что однажды его отец, вернувшись из отпуска, сообщил, что в сиротском доме в Бурже живет мальчик, очень похожий на детей их семьи и что он не смог удержаться – взял этого мальчика под свою опеку. Поль рассказал, как они всей семьей поехали повидать этого мальчика, и оказалось, что он действительно похож на выходцев из семьи Рено. Семья приняла мальчика на свое попечительство. Существуют документы, свидетельствующие о том, что воспитание ребенка оплачивалось семьей Рено. Газетчики не замедлили это использовать, желая заставить людей поверить, будто мальчик не был сиротой, а являлся незаконнорожденным сыном Поля, и этот факт, считавшийся позором семьи, Рено тщательно скрывали.