Опять весна…
В пограничном городке ярмарка, в моем углу все в волнении, на лугу играет музыка, вертится карусель, канатный плясун болтает перед своей палаткой и всевозможные люди толпятся повсюду в городе. Здесь большое стечение народа, через горы пришли также и норвежцы, раздается ржанье лошадей, коровы мычат, торговля идет шибко.
В окне золотых дел мастера, как раз над моим углом, на этих днях появилась серебряная корова, о, прекрасная племенная корова, на которую крестьяне любуются с разинутыми ртами.
- Она слишком хороша для моих гор,- говорит один и смеется.
- Интересно, сколько она стоит?- говорит другой и тоже смеется.
- Хочешь купить ее?
- Нет, в этом году у меня слишком мало корма. Но вот подходит еще один человек, подходит, не торопясь, размеренным шагом и останавливается у окна. Я вижу его спину, у него широкая спина. Он долго стоит и, по-видимому, раздумывает о чем-то, потому что время от времени он почесывает себе бороду. Но вот, помоги ему Бог, он вваливается в лавку. Неужто он собирается купить серебряную корову?
Проходит целая вечность, он все не выходит, что он там делает? Раз уж я стал подкарауливать его, то доведу это дело до конца; я беру свою шляпу, спускаюсь вниз и также останавливаюсь перед окном золотых дел мастера. Я стою вместе с другими и подкарауливаю у дверей.
Наконец-то человек выходит - ну да, это Николай. Это была его спина и его руки, но теперь у него прибавилась борода, и он производит очень выгодное впечатление. Что за неожиданность, столяр Николай здесь!
Мы здороваемся, и он медленно и неловко протягивает мне руку. Мы болтаем, разговор идет вяло, но мы все-таки говорим. Да, конечно, он приехал в некотором роде торговать.
- Уж не заходили ли вы в лавку для того, чтобы купить серебряную корову.
- Конечно, нет. Я ходил в лавку так, из-за пустяков. Да и покупка моя не удалась…
Мало-помалу я узнаю, что он приехал покупать себе лошадь, он решил, наконец, приобрести лошадь. Я узнал также, что он обработал новый луг, а кроме того, я узнаю - спасибо за внимание,- что жена его здорова.
- Да, что я хотел сказать… вы пришли сюда через горы?- спрашивает он.
- Да, зимой, в декабре.
- Если бы я только это знал!
Я объяснил ему, что мне некогда было зайти к нему, я торопился, у меня было дело…
- Ну, конечно,- сказал он.
В общем разговор у нас не налаживался, Николай остался тем же молчаливым человеком, каким был раньше. К тому же у него кое-какие дела в городе, надолго отлучаться из дому ему нельзя, завтра он уже отправляется домой.
- Что же, купили вы себе лошадь?
- М-нет, не купил.
- Так из этого ничего не выйдет?
- Не знаю. Я хочу, чтобы мне скинули половину, двадцать пять крон.
Немного спустя, днем, я опять увидал, что Николай входит в лавку золотых дел мастера. Народу там было очень много.
Теперь у меня мог бы быть хороший попутчик через горы, - подумал я. Теперь весна, а разве я не отправляюсь всегда странствовать весною? И я начинаю укладывать свой мешок.
Николай выходит из лавки с такими же пустыми руками, с какими вошел туда.
Я отворяю окно и спрашиваю, купил ли он лошадь?
- М-нет, он не уступает, тот человек.
- А вы не можете уступить ему?
- Да,- отвечает он нерешительно.- Но у меня не хватает шиллингов.
- Не могу ли я ссудить вам несколько шиллингов? Николай улыбается и качает головой, словно я ему предложил невесть что.
- Спасибо!- сказал он, уходя.
- Куда же вы теперь идете?- спросил я.
- Хочу посмотреть другую лошадь. Она старая и не очень-то хорошая, но…
Уж не слишком ли я интересуюсь лошадью Николая и не навязываюсь ли я ему? Я? Почему? Не понимаю. Он обиделся, что я прошел мимо его дома зимой, и теперь мне надо загладить это, вот и все.
Но, чтобы не упрекать себя ни в чем, я перестаю укладывать свой мешок и принимаю решение не навязываться Николаю в попутчики. Вслед за этим я иду бродить по городу. Кажется, я имею право на это, как и всякий другой.
На улице я встречаю Николая, он ведет под уздцы молодую кобылку.
Мы перекидываемся несколькими словами:
- Купили?
- Да, кончилось тем, что я купил. Тот наконец, сдался,- ответил он с улыбкой.
Мы идем вместе, отводим лошадь в конюшню, задаем ей корму, похлопываем ее.
Это кобыла, ей два с половиной года, она рыжая, грива и хвост у нее почти белые, прелестная дамочка.
Вечером Николай по своему собственному почину приходит в мой угол и начинает болтать о кобыле и о дороге через гору, потом он прощается и направляется к двери.
- Что я хотел сказать,- говорит он вдруг - я не хочу вам навязываться, но теперь вам было бы удобно отправить ваш мешок. Мы были бы уже на месте послезавтра,- прибавляет он.
Неужели же мне еще раз обижать его!
Мы прошли целый день, переночевали в пограничной избушке в горах и снова пошли дальше. Николай всю дорогу нес мой мешок, а, кроме того, свои собственные свертки; когда я предложил ему разделить ношу, он ответил, что это пустяки, что и нести-то нечего. Дело в том, что Николай берег свою рыжую дамочку.
В полдень мы увидели внизу фиорд. Николай останавливается и еще раз необыкновенно нежно гладит кобылу. По мере того, как мы спускаемся, мною все более и более овладевает чувство тоски, какого-то угнетения,- это морской воздух. Николай спрашивает, что со мной, но я отвечаю, что ничего.
Но вот мы у него на дворе; двор чисто подметен, в дверях мы видим спину женщины, которая стоит на коленях и моет пол. Сегодня суббота.
- Тпрру!- говорит Николай излишне громко и останавливается.
Женщина в дверях оборачивается, она седая. Но это она, это фрекен Ингеборг, фру Ингеборг.
- Господи!- говорит она и быстро кончает вытирать пол.
- Да, здесь моют полы хоть куда!- говорит Николай шутливо.- Это ей нравится!- говорит он.
А я-то думал, что столяр Николай никогда не шутит. О, но всю дорогу он был в таком прекрасном настроении духа, он так гордился своей дамой, которую теперь привел домой, и он продолжает похлопывать ее.
Фру Ингеберг встает с колен, юбка у нее мокрая и местами потемнела. Все это мне так нравится, она совсем седая, мне надо некоторое время, чтобы прийти в себя, да и ей надо дать опомниться, а потому я отворачиваюсь.
- Что за прелестная лошадка!- говорит она. Николай все хлопает кобылу.
- Я привел также и гостя,- замечает он.
Я подхожу к ней и, кажется, стараюсь быть слишком развязным, впрочем, не знаю.
- Здравствуйте,- говорю я, пожимая ее мокрую руку, которую она стесняется мне подать. Я хочу быть учтивым человеком, не выпускаю ее руку и повторяю:
- Здравствуйте, здравствуйте!
- Здравствуйте! Какой сюрприз!- отвечает она. Я выдерживаю светский тон:
- Пеняйте на вашего мужа, это он затащил меня сюда.
- Добро пожаловать,- отвечает она.- Как хорошо, что я окончила уборку!
Наступает минутное молчание. Мы смотрим друг на друга,- прошло два года с тех пор, как мы не виделись. Чтобы прекратить неловкое молчание, мы все трое начинаем осматривать кобылу, и Николай готов лопнуть от гордости.
Вдруг в открытые двери слышится крик ребенка, и молодая мать бросается к нему.
- Пожалуйста, войдите!- крикнула она, оборачиваясь на ходу.
Я сейчас же заметил, войдя в комнату, что она изменилась с тех пор, как я был в ней последний раз: в ней появилось много украшений, которые так любят средние классы: белые занавеси на окнах, картинки на стенах, висячая лампа, круглый стол посреди комнаты, стулья вокруг стола, безделушки на этажерке, розовая самопрялка, цветы,- комната была наполнена всем этим. Все это были вещи, к которым фру Ингеборг привыкла у себя дома и которые она находила красивыми. Ну, что же. Но в дни Петры эта комната была светлая и просторная.
- А где ваша мать?- спрашиваю я Николая.
Он по своему обыкновению медлит с ответом. Его жена отвечает: