Потом просочилась горькая злость на себя: но как же так, как же я ничего не сделала? И она заплакала, отвернувшись от Бореньки. Хорошо, что шел дождь. А то бы Боренька стал ее утешать. А так он слез не разглядел.
В губисполком и в губпродком пришли телеграммы, в которых требовалось срочно помочь Петрограду хлебом.
По волостям и уездам разъехались комиссары. В Тепляху выехал Гырдымов. В селе он появился к вечеру. Окинул взглядом просторную комнату волисполкома, не то пошутил, не то сказал вправду:
— Богато живете, лавки крашены. Вот здесь я и расположусь.
Зот ковыльнул навстречу, заботливо спросил:
— Пошто здесь-то? И на квартиру можно, товарищ Гырдымов. — Он сразу узнал его. — У солдатки одной изба большая, ребят нету. Отдохнете, да и покормит она. Недалече это.
Гырдымов нахмурил брови:
— Ты это что? Знаю я эти штуки. Я человек с выдержкой. Вникай!
— Да я ведь с простой души сказал, чтобы... — прикинулся испуганным Зот. Гырдымову это понравилось.
— Смотри у меня. Я строгость люблю.
Он расстегнул ворот суконного френча, ух и жара.
— К утру мне чтоб список пофамильно был, кто чрезвычайный налог еще не уплатил, чуешь? — и подозрительно посмотрел на Зота.
Зот с той поры, когда читал несуществующую бумагу, не видал среди комиссаров таких строгих, как Гырдымов. Но не оробел: хоть и не сговорчив, может, удастся столковаться.
— Я и сейчас список могу, — Пермяков быстренько подал бумагу и еще раз сделал попытку растопить комиссарово сердце.
— На войне вас поцарапало? На щеке-то шрам.
— На войне.
— А меня вот, — и стукнул деревянной ногой, — и волос я весь с головы потерял. Считай, двойной я калека от войны.
— Оно, конечно, — посочувствовал Гырдымов.
— Выходит, оба мы бывшие солдаты. Может, ко мне тогда заночевать пойдете. Место найду.
Гырдымов вроде помягчел к Пермякову: увечный, тихий и аккуратный — все под рукой. Но сказал с прежней неприступностью:
— Спать здесь стану. А сейчас иди. Поужинаю да и работать мне надо.
Но Зот еще помедлил, ждал: может, захочет чего начальство, проявит себя, понятнее станет, как к нему подходить.
Не обращая внимания на него, Гырдымов достал из тощего портфелика завернутую в газету горбушку ярушника, луковицу и соль в спичечной коробке. Луковицу с хрустом давнул о лавку, так что сердцевина выскочила, и начал всухомятку есть, макая лук в соль.
Зот скроил такую рожу, будто у него заныл зуб.
— Как вы без приварку-то? Неуж мы уж злыдни какие, разве для своих людей еды не найдем?
Гырдымов опять напустил на лицо строгость. Но строгость уже была не такая, помягче, поучающе сказал:
— Ем я, как весь пролетарьят ест, потому как хлеб зажимает кулак... Слыхал, в Питере один крахмал на еду остался? И того крохи.
Пермяков покачал головой: понятно, мол, ох, как все понятно. Ему самому нравилось быть таким добрым, простым, каким его понимал Гырдымов.
Поев, комиссар прошелся по широким половицам, привстал на носки. Ему было по сердцу, что Зот смотрит с почтением и робостью. Послушливый мужичок.
— Пролетарьят, — расхаживая, поучал он, — должен теперь в строгости всех держать, чтоб буржуй ни в какую щель не лез, чтоб...
Зот кивал головой: правильно, конечно, сущая правда.
Гырдымов, кончив говорить, стащил пыльные сапоги, аккуратно по-солдатски развесил портянки на голенища и неприхотливо растянулся на широкой скамье, подложив под голову портфель, в который сунул для объемности свой револьвер.
Зот ушел, но тем же заворотом вернулся, неся подушку и одеяло.
— Уж как хошь, дорогой товарищ Гырдымов, а такого я видеть никак не могу, чтоб наш брат солдат как попало, на голой лавке валялся. Ругай не ругай, а вот... — сказал он растроганно.
Гырдымов смутился и даже спорить не стал.
— Ну ладно, товарищ Пермяков. Спасибо.
Зот уходил, с радостью думая, что можно и к этому неприступному комиссару подходец найти. Угождение он любит, вот отчего надо его-то брать. И вдруг остановился: список-то дал, который для отвода глаз был составлен. Вдруг начнет Гырдымов шерстить да вызывать всех, но успокоил себя: «Авось все сойдет, как сходило. Я-то тут же буду, рядом».
Когда Зот на другое утро приковылял в волисполком, Гырдымов, бодрый, подтянутый, уже расхаживал по комнате и продолжал свою вчерашнюю речь. Видать, развивал в себе оратора.
— Вызывай вот этих всех, — и подал список. На столе, к которому хотел сесть Гырдымов, лежал лист бумаги. На нем крупно было написано: справа — «за революцию, за Советы», слева — «за контру».
Первым потребовал Гырдымов блаженного человека старика Ямшанова, того, что один на все село жил в курной избе: никак не мог собраться с силами сбить себе русскую печь с дымоходом. И в богатые дни у него на соль денег не водилось: возил с теплых ключей грязь да выпаривал соль, а теперь и вовсе туго было.
Фрол Ямшанов сжился со своей бедой, был безотказным, запуганным человеком. У самого рожь стоит недожатая, а позовет его Сысой Ознобишин, всей семьей впробеги к нему: вдруг осерчает тот, хлебушка не станет давать взаймы.
Когда позвали Ямшанова к приезжему комиссару, его от страха прошиб пот. Зашел в своем старозаветном, пахнущем курной избой армяке, подпоясанном лыком, худой зимний малахай стащил с головы у самого порога, перекрестился на свернутый в трубку флаг, стоявший в углу, и боязливо шагнул к столу.
Гырдымов взглянул проницательно, сразу понял: нарочно мужичок оделся победнее, но ничего, не таких в оборот брали. Строго спросил:
— Ямшанов Фрол Петрович?
— Я Ямшанов, — робко согласился тот.
— Почто не платишь чрезвычайный налог?
Ямшанов обмер, немо посмотрел на комиссара.
— Почто не платишь? — снова спросил Гырдымов.
— А нету, нечем. Нет у меня ничего, что было, так все отдано. По едокам, знать, разложили. А у меня едоков вон сколь. Их кормить надо да еще отдавать Советской власти. Разве напасешься? Нету, — и смял шапку. — Хоть что хошь делай.
Гырдымов знал, что деревенский мужик всегда прибедняется. Надо на него поднажать. Он покрутится, повздыхает, поплачет, а все-таки зерна наскребет.
— Вот список у меня двойной. Кто чрезвычайный налог не внесет, запишу: значит, он против Советской власти идет, контра, значит. А отсюдова можно и тю-тю. Понял?
У Ямшанова задрожали руки, испуганно забегали глаза. Вытер шапкой пот с белой лысины.
— Дак как супротив Совецкой, я за Совецку, только платить нечем. Хлеб с мякиной с рождества едим, товарищ комиссар Гырдымов. Совецка власть мне земли прибавила, корову крутихинску дала. Пошто на ее обиду держать? Не-ет.
Гырдымов перевел взгляд с мужика на список, и рука не поднялась вывести «за контру». Но отступаться от Ямшанова он не хотел. Властно засунул два пальца за отворот френча. В голосе стальная твердость.
— Вот как хотишь, займуй, не займуй. Иначе...
Ямшанов, забыв надеть шапку, выскочил на крыльцо.
— Ну, Фрол Петрович? — сгрудились обеспокоенные мужики.
— Приступно больно берет, нравный. А где я возьму-то, где? Ты ведь, Зот, знаешь, нету у меня.
Подковылял Зот, покачал головой:
— Я что, мужики, я человек маленький.
— Дак пошто с меня, сколь с Сысоя, записано. Может, из-за того, что в прошлый раз Сысой мне хлеба, подвез. Говорит, у тебя в аккурат будет, с тебя не возьмут. Оплел он меня, оплел. За евонной хлеб теперь я этот налог уплачивай.
Зот потянул Ямшанова за рукав.
— Ну, уж это ты напраслину городишь. Кто видел-то? Не плети-ко, не плети, Фрол.
— Как это не плети! Ты свово не обидишь, — плачущим голосом выкрикнул Фрол.
— Слушай, Фрол Петрович, не зычи. Вместе жить-то. Попрошу я, заплатит, поди, за тебя тесть. Помалкивай, опять ведь по муку придешь. Помалкивай.
Ямшанов немного успокоился, но все равно обида брала. Шел, загребая разлычившимися лаптями пыль, и качал головой.
Навстречу, сидя боком на мерине, ехал Митрий, сзади пылила обернутая зубьями кверху железная борона. Митрий мужик справный. Да и справедливый, в новую власть попал. Остановил его Фрол со своими горестями. Заступись!