Те же немцы, пройдя через страшные испытания тогда, при Гитлере, смогли за какие-то пятнадцать лет после войны не просто восстановить страну, но и сделать ее самой богатой и сильной в Европе. Без маршей. Без химер в больных головах. И смогли очиститься от противостояния многочисленным врагам, которых делали сами же, унижая, убивая и ненавидя кого-то, другого. Сначала их придумали, сбросив с себя ответственность, потом с ними, врагами, и боролись, погибая и уничтожая. Другие тоже хотели жить. В конце концов, пелену сорвали, кроваво и больно. И что? Огляделись, отряхнулись и занялись своей жизнью. И своей страной. И никто их на колени не ставил, чтобы поднимать. Потому как они и не становились. Поняли, что однажды Гитлер уже поднял. Ниже некуда. И тогда «мы», гнилое, ушло. Осталось «я»: построил, заработал, написал, сказал, вымыл, убрал. Из миллионов этих «я» и получилось «наше». Великая Германия. Они и так это знают. Без Гитлера. И еще то, что из миллионов нулей, безличностных, как «мы», выстраиваются только цепи. Для самих же себя, в первую очередь. Им, немцам, не надо себя накручивать в оре «мы самые-самые» или шлепать на солдатских пряжках «с нами Бог». Он и так с теми, с кем надо. Без напоминаний. На душу штампованную пряжку не наденешь. Как и на «я». Если оно, конечно, не мыкает в стаде, благодарное за кнут пастуха, утреннюю дойку и нарисованную для быка-осеменителя картонную задницу коровы. «Мы…». «Мы были едины». «Мы видели, кто враги…». «Мы всего не знали…». «Мы – это гордость…». «Как один вздох»…
Я выдохнул, допил кофе, расплатился за себя и выехал опять на трассу. Черно-белую. Как старое фото. Хотелось скорее добраться до Ганновера, к Мишке, уехавшему туда жить лет пятнадцать назад. Дети его и живут. Посидим, тяпнем по рюмочке, вспомним, посплетничаем о жизни. Ее для встречи и своей хватит – хоть залейся шнапсом.
Вскоре мимо мелькнул еще один указатель, почему-то резанувший даже не глаз, глаз не успел, а что-то иное, глубокое. Я дал задний ход, благо недалеко проскочил. Так вот бывает, не среагируешь сразу, в потом вспоминаешь и жалеешь, что проехал мимо, пропустив, как выбросил. А зачем разбрасываться? Это в детстве не жалко, кажется, что всего интересного много в куче цветного мусора. Потом, со временем, учишься отбирать. И в людях, и в надписях, и в подписях.
Машина рванула назад, пока нет никого, и встала перед предупреждающим знаком, закачавшись.
На синем указателе было выбито белым для четкости – «Дахау»…
ПРАЗДНИК
На свадьбе народ трижды заказывал медленный танец «Владимирский централ, ветер северный».
Наверное, поэтому молодые смотрели друг на друга, словно прощались на этапе.
Родных больше всего волновало, окупится ли мероприятие.
Но все держали фасон и друг друга за руки.
Кто-то одухотворенно блевал в туалете.
А я, напуганный откровенными намеками подпитой молодой женщины, посмотрел на себя в зеркало, втянулся, плюнул в сердцах и ушел.
Все равно было скучно – драки не было.
А женщине кто-то другой обязательно объяснит, что мужчина – это всегда потерянная надежда…
ПОТЕМКИ
Зима за окном согревала душу холодной водкой и нежно-розовыми набухшими апельсиновыми дольками, раскинувшимися попарно на белой, в цветах, каемочке. Приглушенный свет рябил на наших лицах. Уже пахло жареным и моим табаком. Все это было приправлено музыкой, тихим теплом и вкусной радостью. Простой, как кусок хорошо прожаренного мяса. Грудинка или филейная часть.
Я чувствовал себя китайским мандарином, предвкушающим цыпленка. Война – в работе, с начальниками, политикой, бытом, со всем тем, с чем сталкивается мужчина в этом мире, казалась нереальной, навязанной и надуманной.
Вот куда надо возвращаться, чтобы зализывать удары и набираться сил.
– Жениться, что ли? – с тихим ужасом подумал я, оглядывая заставленный столик.- А ведь еще и сладкое на подходе.
– Ты грубое животное, – вдруг мечтательно сказала она.
И мне уже ничего не оставалось, как доказать себе это…
БЫВАЕТ…
Один человек мне сказал, что разводится со своей женой.
– Бывает, – поддакнул я и подумал: «Большего подарка для женщины, чем развод, мужчина в своей жизни вряд ли сможет сделать. Разве что детей».
Жена его обладала двумя главными достоинствами женской молодости – она была красива и глупа. А что еще нужно женщине, чтобы чувствовать себя уверенно?
Красота делала ее постоянной мишенью для мужчин. Зато глупость как раз и спасала, поскольку мало кто станет связываться с той, от кого можно ожидать личностных драм и непредсказуемости. Короче, она была неумна и потому в свое время легко вышла замуж. За того, кто позвал.
В свою очередь один человек был одинок и женился в надежде, что кто-то его будет слушать и ему это не аукнется. И еще он рассчитывал на стабильный разогретый ужин, чтобы не искать его на стороне.
В общем, началось у них почти как у всех.
Почти как у всех и закончилось.
Мы сидели в баре и пили пиво среди компаний подростков, молодых парочек и любовных пар. Социум сближал их всех и одновременно защищал от настоящей близости, прелюдии расставания.
Нам это не грозило. Мы знали друг друга тысячу лет и могли поделиться наболевшим, просто потому что довольно редко виделись.
Об успехах старались не говорить, чтобы не раздражать.
О неудачах тоже – это лучший способ распугать окружающих. А мы нашей дружбой дорожили.
Вот и сидели в баре и пили пиво.
– Развожусь, – сказал мне один человек, – на работе поговорить не с кем, да и опасно. А дома и не с кем, и незачем. И там – дай, и здесь – дай. А как я живу, как зарабатываю, с кем сталкиваюсь и в каком дерьме варюсь, никого не интересует.
– Это точно, – сказал я. – Никому не интересно выслушивать чужие вариации на свою собственную жизнь. Разве что в кино, да и то если оно иностранное.
Наверное, так же думала и его жена.
Это только поначалу, в молодости, работа представляется средством самоутверждения, а затем инструментом заработка. Со временем работа – не более чем повод уйти из дома.
– Но возвращаться же все равно куда-нибудь надо?
– Надо, – жестоко согласился я. – И куда?
Вопрос «к кому?» мужчине после сорока выглядел бы, по меньшей мере, наивно. Его задают только жены, от которых потому и уходят.
– Именно из-за этого не мог раньше решиться, но уже сил нет терпеть. Продадим квартиру, или разменяем, или куплю, мне много не надо. Хочу и пожить для себя, и тратиться на себя. – Он поискал глазами по залу и как бы назло выдохнул: – А женщину буду приводить в гости, но максимум до утра. Ля-ля, лю-лю и бай-бай…
– Вариант, – сказал я. – Женщина – это лучшее средство от бессонницы.
И подумал, что молодость потому и дается для поисков, что терять еще нечего. А зрелость – чтобы отдавать и не раскаиваться в этом. Если есть что давать. Ежели нет, то вся надежда как раз на жену. Умная давно бы сама ушла, а эта раз живет, значит, ему повезло, что хоть кто-то терпит.
– Развожусь, – сказал мне один человек.- Прикинь, шагу не сделать в сторону. Все звонит, проверяет: где, как, с кем. Боится, чтоб не увели.
– Всегда жалко терять кошелек. Если хочет самого верного, пусть выходит замуж за евнуха.
Я сыграл в подкидного и подумал, что мужчина – это как собака без поводка. Побегает и вернется, когда замерзнет или есть захочет.
Поводок ему все равно нацепят другие: начальники, чиновники, государство.
Но когда и в миру на поводке, и дома сбруя, взвоешь похлеще волка. Или сдохнешь от невысказанного инсульта или инфаркта. Может, от них, неминуемых, не трусцой бегать надо, а вот так, рывком за флажки?