Дети спали, раскинувшись, как бессмертие молодости и жидомасонского заговора любви.
Квартиру, правда не новую, но отдельную, она получила через четыре месяца.
Три дня заняло, чтобы перевезти туда детей и все им необходимое.
Два санитара везли меня в густую украинскую ночь за город в местную психиатрическую больницу.
– Не делай нам вырванные годы, – мягко предупредил один из них, подсаживая в карету с крестом, да еще красным.
Я и не вырывался.
Они забрали меня из милицейского участка, куда, в свою очередь, привезли из конторы, где я в сто двадцатый раз услышал, что мотивов для воссоединения с тетей Хасей в Израиле они не видят.
– Конечно, хотелось бы вас здесь обоссать от души, – сказал я подполковнику с рожей рецидивиста-медвежатника, – но это чревато. Однако из кабинета я не уйду. Или только с милицией.
Они и приехали. Через час. Сначала.
А за полночь появились другие.
Два санитара с докторшей на поводке, как три апостола, все в белом – на контрасте с серой милицейской крысобойней.
– Сынок, угораздило же тебя… – сердобольная пожилая няня провела меня в большой бокс с душевыми и желтой от подтеков воды противной плиткой. В глухой пришибленной тишине ее голос отражался от зябких мутно-кафельных стен.
Чисто, как в раю по понедельникам.
Ни души.
Пахло здоровой хлоркой.
– Раздевайся и мойся, – вздохнула она. – Вода холодная, но так положено.
– Вы понимаете, кто я? – спросил сразу в лоб доктор-психиатр.
– Нет, – мне хотелось быть проще. – А кто я?
Он замер. Как стул, привинченный к полу.
Справа потели окна с решетками.
Слева – портреты членов правительства.
Клиника.
– Вы верующий? – обеспокоился доктор.
– Верующий, – трудно было понять, к чему он клонит в три часа ночи.
– И у вас в доме иконы есть? – спросил он.
– Да какие там иконы? У евреев икон нет – нельзя изображать Всевышнего.
– Да? – переспросил психиатр. – А кому же вы молитесь?
– Невидимому Богу.
– Невидимому? – он, похоже, искренне удивился и почему-то обрадовался.
– Но это же чистой воды шизофрения…
Один человек сказал мне, что я жид.
– Нет, – ответил я.- Жиды – это те, кто с вами остается…
Мир, в котором я живу, не похож на мир, в котором я живу…
ВОДКА С ЧАЕМ
Один человек мне сказал, что просит прощения.
– Ничего, – на всякий случай ответил я и подумал: «Пожилым нельзя грешить, не останется времени каяться».
Старик был чех. А может, и словак. В те времена была такая страна – Чехословакия, и людей, живших в ней, нередко называли чехословаками, не особо их разделяя. Со стороны всегда трудно понять, где есть трещины и между народами, и между многими людьми, и даже в одной семье – между.
Ничто так не объединяет, как трещины.
В этом смысле все едино.
Но для меня он был чехословак, а там какая разница.
Мы стояли в тамбуре международного вагона «Москва-Вена». Поезд уже разогнался и отбивал свои ритмы где-то за границей, оставив позади незабвенную украинскую станцию Чоп, прямо на стыке Советского Союза и двух сопредельных с ним стран.
Не говори «Чоп», пока не переедешь.
Ровно за сутки до этого я уже ехал в таком же вагоне и отчаянно спускал в ресторане все рубли, поскольку их нельзя было вывозить из СССР.
В Чопе, почти в полночь, немногих пассажиров с вещами выгнали из вагона и стали пропускать через таможню и пограничный контроль. Была небольшая давка, и подмазанные деньгами носильщики с навьюченными до подбородка чемоданами и сумками уверенным табором вели за собой отъезжающих евреев, приехавших то ли в других вагонах, то ли сразу к поезду.
Их было мало, но вещей много.
Вещи – это то, что остается от жизни.
Билет и указанное в нем место успокаивали, и поэтому я даже не рвался вперед. Тем более, что ни багажа, ни рублей в карманах не было. Когда, уже перед таможенником, я сбросил, наконец, свой единственный рюкзак, люди в форме даже не стали его смотреть.
– Идите отсюда, – сказали мне. – Идите в зал. Поедете завтра…
– То есть как? Вот мой билет на этот поезд, я на нем приехал…
– Повторяю, поедете завтра, а сейчас давайте, не мешайте работать.
Какое-то лицо в погонах под локоток, но решительно, почти по воздуху, вынесло меня обратно в зал.
– Не ищите неприятностей, – только и сказало оно.
И я… остался.
Поезд, мой поезд, загудел и тронулся. Ему можно – он железный. А мне – нет.
Через пару часов, нагулявшись перед ночным вокзалом, я вытащил из рюкзака заначенную по поводу эмиграции бутылку водки с патриотическим названием «Золотое кольцо». Интуиция подсказывала, что две или три сотни долларов, которые тогда обменивали при выезде из СССР, на его же территории погоды не делают. Разве что новые проблемы.
Но уехать, не уехав, – это было слишком.
– Мужики, – сказал я стоящим на улице у дверей двум офицерам со значками стройбатовских войск. – Есть хорошая водка, продам по себестоимости, даже дешевле.
Они быстро нашли стакан, залог единства, и, прощаясь, отдали мне честь.
– Сам Бог тебя послал.
– И вас туда же.
Полученные пять советских рублей грели душу и не более. Закинув рюкзак в камеру хранения, я боялся потратить оставшееся даже на бутыль воды. И не ошибся. Через сутки, одурев от жажды и хождений, я услышал, наконец, объявление о прибытии моего, но уже следующего поезда. Недоверие к власти почему-то всегда оказывается оправданным. Билет нужно было переоформить и, пробившись локтями к кассе, мне пришлось снова выложить почти все нетронутые деньги. Сдачу мелочью позже вытряхнули из карманов щепетильные таможенники.
Уже не верилось, что я снова сел в знакомый вагон – тот, что «Москва-Вена». В полутемном купе на двоих, почти под абажуром настольной лампы, сидел старик. Как оказалось, турист, съездивший куда-то на Байкал. Мы перекинулись в подкидного ознакомительных фраз.
Поезд дернулся. Затих и снова дернулся, со скрипом, как от боли. И я вдруг почувствовал, что сутки не ел и, главное, не пил.
Промелькнули ряды колючей проволоки, пробежали чехословацкие пограничники, и проводник, весь в белом, похожий на рубщика мяса, но причесанный и сладко пахнущий одеколоном, возник и скоро проверил билеты.
– Все в порядке. Вы до Братиславы. Вы до Вены…
Похоже, мы были в вагоне одни. Или почти одни.
– Принесите два, нет, три стакана чая…
Мне казалось, что вот оно, все закончилось. И полночь – это даже не завтра, а уже наступившая совсем другая новая жизнь.
– Давайте столько-то копеек, – проводнику было тоскливо разговаривать. Ему явно все надоело. И даже отвечать. – Вагон, конечно, международный, и чай входит в стоимость, но билет вы переоформили заново.
– Какие копейки? Мы же уже проехали Советский Союз. Все рубли и даже мелочь забрали на границе. Вы же знаете порядки. Возьмите хотя бы долларами…
– Доллары не имею права. Да и сдачи у меня нет.
– Ну так принесите хотя бы стакан кипятка без чая. Или два. Я сутки на вокзале просидел, когда сняли с предыдущего поезда. Вы же сами видите, что билет куплен еще в Москве, а не здесь…
Проводник тоскливо посмотрел в темное окно, затем резко повернулся и почти бегом рванул в свое купе.
Через десять минут стало понятно, что он там закрылся, как в дзоте, намертво.
Я вышел в тамбур и закурил. Ноги подкашивались, но и спать, несмотря на все предыдущее, почему-то не хотелось. Пересохшая глотка размазывала по небу дым, и густая ночная тяга кружила голову, словно духмян свежего хлеба.
– Прошу прощения, – старик протиснулся в полуоткрытый проем и встал напротив. – Хочу, чтобы вы меня правильно поняли и не обижались.
Он всем телом уперся в металлическую ручку двери, плотно прижав ее под кадык двоезубой защелки.
– Я слышал ваш разговор с проводником, и у меня сын… Да, сын. В 1968-м году, когда советские танки вошли в Прагу, он бежал к Германию. Перешел границу. Я не хотел, чтобы он ушел, боялся, но так получилось. Ему было столько же лет, как и вам. Не обижайтесь, но у меня после поездки на Байкал осталось всего три рубля. Вот они. Больше нет. Здесь хватит и на чай, и на печенье. Только поймите меня правильно, мне бы не хотелось вас чем-нибудь оскорбить…