— В газету не носи. Прочти и забудь. Договорились? — и, наконец-то улыбнувшись такой знакомой, простецки-обезоруживающей улыбкой, потянул меня к подошедшему автобусу. — Поехали ко мне. Успокоиться надо. Понимаешь?
Вечером, вернувшись от Николая Червоткина, я сел за чтение. А прочитав, решил, что если печатать историю, рассказанную шутником и балагуром Николаем Червоткиным, то печатать надо всю целиком, ничего не убавив и не прибавив, разве что правильно расставив запятые, которых оказалось больше, чем полагается...
«Ну, перво-наперво, как я полагаю, начать с того надо, с чего завязалась вся эта история. А завязалась она с появления на нашем добычном участке корреспондента городской газеты по фамилии Павлов, а может, скорее всего, с пропажи обушка. Обыкновенного шахтерского обушка, но для меня лично в некотором роде и не совсем обыкновенного. В общем, все по порядку...
Спустился к нам в лаву с утра корреспондент городской газеты по фамилии, как я уже сказал, Павлов. Видный такой, представительный, с золотыми очками на толстом носу. Не терпелось мне задать ему один вопрос: «Как поживает в их газете горе-фотограф и не икает ли он за обедом?» По халатности этого товарища вышло одно нелепое дельце, которое, если говорить начистоту, мне до сих пор покоя не дает. Но корреспондент попался строгий, тему держал одну — как наша бригада добилась высоких показателей. На посторонние темы не отвлекался. Меня это меньше всего трогало, на то есть бригадир, но бригадир наш вел себя с корреспондентом вроде бы как пришибленно. Мне такое поведение со стороны всеми уважаемого Егора Никитича видеть было странно. В работе он парень хоть куда, удержу нет. Все у него в руках горит, любо-дорого посмотреть. Да и человек он общественный, член партийного бюро, на собраниях завсегда говорит бойко. Правда, руками излишне размахивает, так это от привычки нашей, забойной. Одним словом, парень что надо. А тут растерянный какой-то, двух слов связать не может. И другие ребята, глядя на бригадира, тоже растерялись.
Выходит, что мне надо выручать Никитича, иначе совсем авторитет свой ни за что ни про что подорвет. Какое тогда мнение создастся у строгого корреспондента? Ясно, что самое никудышное. Вот тут я и пошел напрямки.
— Разрешите подключиться к беседе, — и не дав корреспонденту рта раскрыть, продолжаю агрессивно: — У меня тут для вас, товарищ Павлов, примерчик есть. Весьма показательный.
— Слушаю, — живо поворачивается ко мне корреспондент.
Ага, значит, можно смело продолжать, и я ему чуть ли не шепотом:
— Пойти бы надо. Тут недалече.
Отошли — и снова:
— Слушаю, — и блокнотик с карандашом наготове.
Но я достаю из кармана рукавицы, подаю.
— Вы блокнотик-то спрячьте пока, испачкаете. Тут пройти чуток надо.
— Зачем?
— Вы же факт хотели?
— Ну?
— Так он не здесь, а там, — я ткнул в темноту штрека,
— Не понимаю.
— Чего ж тут непонятного? Факт-то вещественный. Его увидеть надо, пощупать.
— А это к нашему разговору относится? — засомневался корреспондент.
— Даже непременно.
— Ладно, идемте, — решился корреспондент и рукавицы в карман чистенькой спецовки сунул да еще рукой придавил, как бы не выпали. Я ему — вежливо:
— Вы, товарищ Павлов, рукавицы-то наденьте. Руки испачкаете. Там, — я снова ткнул в темноту штрека, — глинисто и вода капает.
— Какая вода?
— Обыкновенная. Пить ее можно. На вкус приятная.
Пожал плечами корреспондент, но, видать, отступать назад неприлично — все-таки слово дал, потому и сказал сравнительно бодро:
— Пресная так пресная. Идемте.
Пошли рядом, молча. Потом вижу — отстал, в затылок дышит. Я не останавливаюсь, иду дальше. Слышу за спиной:
— Скоро?
Сразу видно — к шахтерской жизни человек не приспособленный. А ведь нам еще по гезенку подниматься. По тому самому, где глинисто и где сверху вода капает. Может, назад повернуть? Может, факт мой примечательный для такого строгого корреспондента и не покажется примечательным?.. Но отступать не привык.
— Так скоро? — заволновался товарищ Павлов. По голосу видно: не рад, что согласился.
— Маленько осталось.
— А конкретно? Мне к двенадцати часам с директором шахты встретиться надо.
— Успеете.
— А что это за факт? — стал подступать ко мне с другого бока нетерпеливый корреспондент.
— Показательный факт.
— А еще?
— Чего еще?
— Ну, поподробнее... Вы не обижайтесь, но у меня время, меня будут ждать.
Откуда он взял, что я обижаюсь. Просто раньше времени говорить не хочется, иначе интерес пропадет.
— Время — не деньги... Вы знаете анекдот. Пришел покупатель в магазин, останавливается у прилавка, а за прилавком — толстая продавщица...
— Это потом, — перебивает меня корреспондент. — Вы мне про факт расскажите.
— Нет, вы дослушайте, — загорячился я непонятно почему. — Значит, так. За прилавком — толстая продавщица. Губы накрашены, на руках маникюр, а волосы на голове какие-то разные — не то рыжие, не то пегие...
— Я знаю этот анекдот, — останавливает меня корреспондент. — Вы мне про факт расскажите.
— А чего говорить, сейчас сами увидите.
И вздохнул с облегчением: наконец-то дошли. Вот уж не думал, что дорога с лавы до гезенка — и полутора километров не наберется — такой долгой и нудной покажется.
Гезенк — это вертикальная вспомогательная выработка, что-то вроде колодца, только подземного. В колодец же спускаться надо, а тут наоборот — подниматься как бы со дна. И подниматься по шаткой лестнице, у которой — точно помню — три ступеньки сломаны. Третья снизу, шестая сверху и как раз посередке. А целых ступенек ровно тридцать одна. Значит, всего должно быть тридцать четыре. Рассказал я обо всем этом корреспонденту.
— Так много? — испуганно спрашивает он.
— Разве это много! Вот на лаве девяносто девятой, что на двести двадцатом горизонте...
— Ладно, потом, — обрывает меня решительным жестом руки товарищ Павлов. — Так мы и до обеда до вашего таинственного факта не дойдем.
— Как это не дойдем? — удивляюсь я. — Считайте, что дошли. Прошу.
— Обязательно подниматься надо?
Меня вдруг обида взяла. Чего это себя так странно и непонятно ведет корреспондент? Не верит, что ли? Мой факт почему-то назвал таинственным. А может, какое-то предчувствие нехорошее вкралось? И такое может быть, даже запросто. Недавно что-то подобное было. Послала жена в магазин: купи сынишке сандалики. Пошел с легким сердцем, а как вышел на дорогу, так сразу же и засомневался: зря иду, нет в магазине никаких сандаликов. И точно — не оказалось. И сейчас, как только вспомнил я про тот случай, заволновался. Поскорее бы уж!
![Григорьев пруд img_6.jpeg](https://litlife.club/books/234848/read/images/img_6.jpeg)
Но товарищ Павлов не поднимался по лестнице как положено, а вроде по скользкому канату подтягивался. Того и гляди, на голову свалится. Только успела меня царапнуть такая мысль, как на плечи соскользнул со ступенек корреспондент. Едва удержался. А ведь могло и хуже быть: вон он какой тяжелый, все шесть пудов наберется. Так и давит ножищами, того и гляди, совсем захомутает. Картина, прямо сказать, смешная получается. Кому расскажи — не поверит. Рукой махнет: брешешь ты, Никола, знаем мы тебя...
— Нельзя ли побыстрее? — стараясь быть вежливым, напомнил я.
— Не могу, там — пусто.
— Как пусто?
— Нет ступенек.
— А дальше?
— Не дотягиваюсь. Может, спустимся? Может, зря все это?
На душе совсем тревожно стало. Что же получается? Какая-то ерунда получается? Поднатужился я, приподнялся вместе с насевшим на плечи мне корреспондентом на две ступеньки и вздохнул обрадованно: почувствовал облегчение, только боль осталась.
Вслед за исчезнувшим в выработке корреспондентом заспешил и едва вниз не свалился, вовремя за поручни схватился. Правду сказал товарищ Павлов — не оказалось на месте целых трех ступенек. Кто же их сковырнул? Ладно, об этом я потом подумаю. Сейчас надо быстрее подняться наверх. Минута — и я наверху и, не медля ни секунды, не передыхая, метнулся к сваленным к стенке забоя рештакам, на живот плюхнулся.