Мой смех вывел их из заблуждения. Возвращаюсь к своим собакам. На их мордах намерзла ледяная корка в палец толщиной. Освобождаю их от масок. Бедняги взвизгивают, лижут руки, прыгают мне на грудь и снова, свернувшись клубком, ложатся на снег.
Делаем еще одну попытку двинуться вперед, но уже через сотню метров собаки опять тычутся мордами в снег, тщетно стараясь избавиться от новой ледяной корки. Они перестают слушать команду, бросаются из стороны в сторону, стремясь укрыться от снежных вихрей. Наконец вся упряжка, как по команде, поворачивает назад и, чуть не перевернув нарту, мчится по ветру. Заставить их изменить направление невозможно, надо возвращаться. Сбрасываем груз и на пустых нартах мчимся вместе с ветром. А он ревет, опьяненный победой, и гонит нам вслед все новые тучи снежной пыли.
Досаднее всего то, что все это происходит при ясном лазурном небе. Ни одной тучки, ни намека на облачко. Бездонный нежно-голубой купол и яркое солнце. Это вверху. А внизу, на высоте 10 метров над землей, свист ветра, слепящий снег — сущий ад.
Через полтора часа подъезжаем к колонии. Ясное небо, еле заметный северо-западный ветерок и… никакой метели!
На следующий день я опять собираю эскимосов и отправляюсь в путь. Чтобы облегчить нагрузку, снаряжаем еще одну нарту. Тихо. Мороз сильнее вчерашнего. Почти все время бежим рядом с нартами. Женщинам приходится труднее, они не могут долго бежать и, съежившись на нартах, изрядно мерзнут.
До 4 часов двигаемся без приключений. Только изредка останавливаемся, чтобы дать передохнуть собакам и покрыть новым льдом полозья. Для этой операции у каждого из нас за пазухой бутылка с водой и на санях небольшой кусок медвежьей шкуры, или, Как мы ее называем, «войда». Мы наливаем на войду немного воды, быстро проводим ею по полозу, и тоненькая блестящая корочка льда накрепко пристает к нему. Трудность операции заключается в том, что она производится на сильном морозе голыми руками, а искусство — в умении нанести на полоз ровный и тонкий слой льда: если ледяная корочка чуть больше полумиллиметра, она трескается, осыпается, и труд пропадает зря. Зато если операция проведена умело, нарта скользит необычайно легко. Поэтому стоит ненадолго расстаться С теплой рукавицей.
В 4 часа ставим палатку и закусываем. Едим сырое (Мерзлое моржовое мясо с кусочками сала, сухари, пьем чай с консервированным молоком. Молоко тоже мерзлое и твердое, как камень. Топором разрубаем банку пополам и одну половину вместе с жестью бросаем в чайник, а другую засовываем в мешок — не расплещется!
Намерзшиеся эскимосы вплотную придвинулись к шумящему примусу и жадно глотают кипяток. Я голыми руками держу горячую железную, кружку и чувствую, как тепло разливается по всему телу. Милая кружка! Какое счастье держать тебя в руках и чувствовать твое благодатное тепло!
Однако пора трогаться. Потянул западный ветерок, и палатка подрагивает. Опять появляются снежные ручейки. Умудренный вчерашним опытом, я залпом проглатываю кипяток, бросаю кружку в мешок и тороплю эскимосов.
В путь! Пока не разыгралась метель, надо добраться до Медвежьего перевала. Дорога к нему лежит как раз между южным и северным горными хребтами. До перевала не больше двух часов пути. Но эти два часа обходятся нам дорого.
Ветер усиливается. Ручейки расширились, поднялись И затянули весь проход между хребтами. Долина преобразилась. На западе за горизонт опускается огромный красный шар солнца. Вернее, не шар, а сфероид. Весь запад горит. Загорается снег, загораются снежные ручьи и пыль над ними. Долина кажется залитой расплавленным металлом, бурно стекающим по ее склонам. А на горизонте густо-фиолетовой громадой высятся пик Берри и окружающие его вершины. -
Грандиозный пожар снежных полей одновременно и восхищает и давит своим величием. Эскимосы, обычно равно-Душные к красотам природы, сейчас не отрывают взгляда от курящихся красных потоков.
Етуи возбужденно кричит: «Пинепих'тукм» (Очень хорошо!)
Но огонь этого пожара не греет. Он невыносимо холоден. Ветер проникает сквозь двойную меховую одежду. От дыхания и снежной пыли мех малахая вокруг лица превратился в ледяное кольцо. Руки и лицо потеряли чувствительность. Собак приходится постоянно понукать, но вместо крика у нас вырывается хрип.
Уже стемнело, когда мы въехали на перевал и остановились здесь на ночлег. Ветер чувствуется меньше, но мороз все тот же. Собаки зябнут и жалобно повизгивают. Снег так тверд, что все их старания выкопать себе в нем укрытия ни к чему не приводят.
Мой передовик Фрам, огорченный неудачей, садится на задние лапы, поднимает вверх морду и начинает жалобно выть. Через минуту к нему присоединяется Кудлан, за ним Блошка и скоро воет вся стая. Нужно им помочь. Вынимаем ножи и подходим к беднягам. Они уже знают, что мы хотим делать, и, словно по команде, умолкают. Вырезаем куски крепкого снега и утаптываем образовавшиеся ямки. Собаки ложатся в ямы, свертываются калачиком и старательно прикрывают лапы и носы пушистыми хвостами. Теперь им тепло.
Для себя мы раскидываем палатку. Устилаем снежный пол оленьими шкурами и на них кладем спальные мешки. Усталость берет свое, и мы скоро засыпаем.
Ночью просыпаюсь от сильной боли в ногах — они замерзают. Сегодня не спасает и теплый спальный мешок. За палаткой слышны быстрые шаги. Это греется Етуи. Он вылез из мешка и бегает вокруг палатки. Нноко примостился в углу и старается разжечь примус. Не. спят и женщины. Я тоже расстаюсь с мешком набиваю чайник снегом и подаю его Нноко — кружку спасительного кипятку надо заработать.
Наутро мы решили выехать пораньше и к 3 часам уже разбили палатку на косе Чичерина. Тундра Академии под сплошным покровом снега, в некоторых местах его толщина не более 5 сантиметров, в других — доходит до метра. Вдоль гор тянется шириной около километра полоса застругов [31]. Направление их с юго-запада на северо-восток свидетельствует о том, что здесь в течение зимы господствовали северо-западные ветры. Высота застругов достигает полутора метров. Снег такой плотный, что груженая нарта не оставляет на гребнях застругов ни малейшего следа.
На севере и северо-востоке держится туман. К полудню — около солнца появляется круг, а по бокам его — слабые ложные солнца. Через час на небе возникают столбы. Время от времени они увеличиваются и делаются ярче, потом уменьшаются и затухают.
К 2 часам и круг и столбы исчезают. Мыс Уэринг и близлежащие горы принимают самые причудливые очертания, то вырастая в башни, то превращаясь в затейливые пагоды, то в вазы самых причудливых форм. Вершины гор словно, приподнимаются в воздух, образуя огромные грибы…
К западу от мыса Уэринг тянется вдоль берега полоса льда шириной около километра. Дальше к северу — открытая вода. На воде несколько огромных торосов и редкие небольшие ледяные поля, постепенно отгоняемые течением на северо-запад.
Не успели мы как следует согреться около растопленной печи и напиться чаю, как Аналько отправился на охоту.
В палатке было так тепло, что не хотелось с ней расставаться. Но расстаться пришлось: Етуи увидел около воды медведя. Наскоро сбросив груз с нарт, мы помчались наперерез, зверю. Он шел вдоль кромки льда, резко выделяясь на темном фоне воды.
Упряжки вылетели на свежий тонкий лед, над которым еще не потрудились ни снег, ни ветер. Вымерзшая соль, как песок, тормозила нарты. Собаки, еще не видя зверя, но, вероятно, почуяв его след, в азарте погони подняли вой. Медведь остановился, оглядел нас и поспешно нырнул в воду. Больше мы его не видели.
— Около воды было несколько свежих следов, и Аналько издали видел еще одного медведя. На воде появились нерпы. Возможность охоты в этих местах окрылила эскимосов, и целый вечер они строили блестящие планы на будущее.
Ночью было дьявольски холодно. Несколько раз я просыпался и колотил ногой об ногу, чтобы отогреть их, хотя я и спал в меховом мешке. А наутро все пространство затянуло ровным льдом толщиной сантиметров в 10.
31
Заструги — гряды плотных снежных «дюн». (С. У.).