Не заходя в хату, он открыл калитку в сад, медленно зашагал мимо крыжовника и малины. Чья-то фигура вдруг испуганно метнулась в кусты.
— Кто здесь? — резко окликнул Рубанюк и расстегнул кобуру пистолета.
— Це вы, товарищ пидполковнык? — смущенно проговорил Атамась, выходя на тропинку.
— Чего ты сюда забрался?
— Та трошкы заговорылысь.
К темному кусту за спиной Атамася жался еще кто-то. Рубанюк узнал полногрудую застенчивую Марьяну и, ничего не сказав, повернул к хате.
Скрипнула садовая калитка. Татьяна крикнула в темноту негромко, но повелительно:
— Машка! Марш до дому! Ишь, моду взяла…
В створе калитки смутно белела сорочка молодой хозяйки. Рубанюк в нерешительности замедлил шаг. Но Татьяна заметила его и стремительно побежала к хате.
«Еще, чего доброго, меня заподозрит», — подумал Рубанюк с усмешкой. Он подождал Атамася и строго сказал:
— Муж этой Марьяны на фронте, наверно, а ты шашни с ней затеял.
— Так вона еще барышня, товарищ пидполковнык, — шепотом оправдывался Атамась. — Мы с ней про пчел говорили. У них же своя пасека.
— Что-то, голубок, в каждом селе ты интерес к пчелам да садкам проявляешь!
Рубанюк вошел в хату, не зажигая света, выпил приготовленное ему молоко со свежеиспеченным хлебом и лег в постель.
В приоткрытую дверь было слышно, как тихонько вернулась Марьяна. Татьяна стала ей сердито выговаривать. Потом обе женщины приглушенно засмеялись.
— Тчш! Людына спит, а боны разгомонились, — урезонивала их старуха.
Под убаюкивающее перешептывание женщин Рубанюк, наконец, заснул.
Разбудил его Каладзе. За окном чуть светало, шумно свиристели воробьи.
Озабоченный и расстроенный вид начальника штаба мигом поднял Рубанюка с постели.
— Нехорошие новости, товарищ подполковник, — сказал Каладзе хмуро.
— Что стряслось?
— Десант выбросили перед утром. Парашютистов.
— Где?
— За Глиняной балкой. В лесу.
Рубанюк стал торопливо одеваться. Мысль его работала лихорадочно. Нужно было прежде всего выяснить численность и боевые средства десантников, принять меры к их окружению.
— Кто доложил о десанте? — спросил он, выходя из хаты. — Какие приказания ты дал?
— Многие красноармейцы видели. Бабы с поля в село побежали, боятся. Комиссар тоже знает.
— Какие приказания успел отдать?
— Поднял батальон по тревоге.
— Комиссар дома? Зайдем к нему.
На улице, несмотря на ранний час, было многолюдно: бабы бегали от двора к двору, собирались группами, возбужденно разговаривали.
Путрев умывался у порога.
С комиссаром у Рубанюка установились очень хорошие отношения. В первые же дни он убедился, что Путрев решителен и энергичен, работает с настоящим огоньком, не вылезает из красноармейских землянок и вообще быстро снискал себе в полку уважение.
Рубанюк удивился, увидев, как он неторопливо черпал воду из ведра.
— О десанте знаешь, Василь Петрович? — спросил Рубанюк, недоумевающе приподняв брови.
Путрев обтер лицо полотенцем, расчесал гребенкой усы. Поморщившись, ответил:
— Знаю. Только что ходил, разведывал. Прошу в хату:
Он пропустил командира и начальника штаба вперед и положил перед ними пачку фашистских листовок.
— Вот это и есть ваши парашютисты, — с иронией сказал он, обращаясь к Каладзе.
Капитан побагровел так, что у него стала розовой каемка подворотничка. Он повертел листовки в руках и, смущаясь все больше, сказал:
— Бойцы многие заявили. Сами видели парашютистов. Путрев покачал головой. Глядя прищуренными глазами на кончики своих пальцев, он раздельно проговорил:
— Это вот и плохо, товарищ начштаба. Бойцам сейчас и окружение и парашютисты могут показаться в чем угодно. Враг на это рассчитывает. Но ведь ты руководитель? Какая-то баба испугалась листовок, она ведь их никогда не видела. А начштаба не разобрался и поднял батальон по тревоге. Позор! — Стараясь замять неловкость, Путрев предложил: — Давайте-ка лучше позавтракаем. У меня рыбка свежая жарится.
— О десантах нам все же призадуматься следует, — сказал Рубанюк. — Сегодня листовки, а завтра головорезов бросят. Место у нас такое, надо всегда ждать.
— Мои мысли, — поддержал Путрев. — Если подготовим бойцов и самих себя, воздушный десант — детская игрушка.
После завтрака они направились в дальний батальон. Шли накатанной дорогой вдоль Днепра. Синий и спокойный Днепр просвечивал сквозь деревья, ветерок доносил запах реки.
Перед участком второй роты Рубанюк еще издали увидел Аллу Татаринцеву. С тех пор как из дивизии и штаба армии поступили сообщения о том, что ни лейтенанта Татаринцева, ни полкового знамени нигде обнаружить не удалось, Рубанюк встречал Аллу всего два раза.
Завидя Рубанюка, Татаринцева остановилась, козырнула и звонко спросила:
— К вам можно будет как-нибудь зайти, товарищ подполковник?
— Конечно, можно!
Пройдя немного, Путрев сказал:
— Кажется, погуливает сестрица?
— Не заметил.
— Женщина она молодая, пригожая. Кто из наших лейтенантов устоит против искушения?
В тоне, каким были сказаны эти слова, явно звучало осуждение.
— Она у нас в полку мужа потеряла, — холодно ответил Рубанюк. Его покоробило, что о Татаринцевой отзываются недружелюбно.
Он рассказал Путреву, при каких обстоятельствах Татаринцева попала в полк, одобрительно отозвался о ее выдержке, храбрости, а затем, уличив себя в том, что близко принимает к сердцу репутацию этой женщины, сердито произнес:
— Тебе, комиссар, не кажется, что мы с тобой слишком много разглагольствуем о сестре?
— Пожалуй…
Батальон Лукьяновича находился на занятиях. Бойцы перебегали, учились вести бой в траншеях. Рубанюк знал, что в батальоне все, включая и комбата, смотрели на занятия как на несерьезную затею, мечтали о настоящих боях. Поэтому он был особенно требователен и придирчив.
Выслушав рапорт Лукьяновича, он повел комиссара смотреть занятия в третьей роте. Два взвода он после недружной, вялой атаки вернул на исходный рубеж и строго отчитал командира роты.
Шагах в пятнадцати от места, где стояли командир и комиссар полка, расположился условный орудийный расчет. Путрев с видимым удовольствием прислушался к громким командам, которые раздавались из кустарника, к искусному подражанию летящему снаряду.
— Эти весело занимаются, — обратил он внимание Рубанюка, — с чувством.
Рубанюк еще раз проверил атаку взводов и разрешил перерыв.
— Перекури-ить! — откликнулись в кустах, и в тот же момент там запиликала губная гармошка.
Путрев одобрительно поглядывал в сторону бойкого орудийного расчета, потом предложил Рубанюку:
— Пойдем, подполковник, потолкуем с народом. Нравятся мне ребята. Настоящие солдаты.
—. Что ж, пойдем.
Гармошка смолкла. Из-за кустов поднялся сержант Кандыба. Он лихо отрапортовал.
— Кто командир орудийного расчета? — улыбнувшись, спросил Путрев.
— Я, сержант Кандыба.
— А свистел кто?
— Тоже я.
— Кому же ты подавал команду?
— Самому себе, товарищ батальонный комиссар.
— И на гармошке сам себя развлекаешь?
— Больше некого. Самого себя.
Судя по озорному взгляду Кандыбы, он понимал, что им довольны, и не преминул этим воспользоваться.
— Разрешите? — сказал он, протягивая руку к раскрытой Путревым коробке папирос. — Давно «Чапаевскими» не баловался.
— Кури, кури, пожалуйста.
Относительное спокойствие продолжалось недолго. Через несколько дней над Днепром снова появились вражеские самолеты. Они с тяжелым ревом шли куда-то в дальние тылы, а по ночам вешали над переправами ракеты и неистово бомбили все живое, сбившееся около реки.
Село жило встревоженно, суматошно.
Рубанюк шел однажды по лощине с полкового склада. Невдалеке от села он увидел двух ребят. Мальчишки были очень озабочены, и Рубанюк задержался.
— Вы что, мальцы, тут делаете? — спросил он русого черноглазого паренька.