Уже знакомый Родиону чернявый паренек, весь запорошенный хлебными остьями, нетерпеливо выслушал Родиона, поддакивая и подмигивая ему.
— Здорово надумали! — Он засмеялся заливисто, по-девичьи звонко. — Утром, после работы, обсудим ваше предложение. Мы, по правде сказать, тоже на вас зарились. Ну что ж, теперь поборемся, так и быть! Знаешь, — паренек прищурился и подмигнул Родиону, — знаешь, я тогда, на соревновании, не надеялся тебя обставить, — ну и прыгаешь ты, как черт! Ты оставайся на ночь, переночуешь у нас. Может, станешь к барабану и покажешь нашим, почем фунт лиха?
Родион отвел глаза, буркнул:
— Я лучше погляжу, как вы работаете, — все какой ни на есть опыт перейму.
— Занозистый, видать, у вас народ в «Рассвете»! — возбужденно закричал паренек. — Ну ладно, приглядывайся! Что неладное заметить — скажешь! Честно, по-комсомольски, идет? Тебя как звать — Родионом? Меня — Максимом Полыниным, будем знакомы.
Из темноты надвинулись слепящие глаза автомашины.
— Я побежал! Организую ребят на разгрузку! Будь, как дома!
Родион отвел под навес коня, бросил ему травы и пошел на ток. Его сразу приметили, остановили.
— И как у вас — ловчее нашего работают?
— Где нашим, куда-а? — отшучивался Родион. — Мы до вас не доросли!
Ему кричали горласто, наперебой:
— Да ты не подзуживай!
— Ишь, знали, кого прислать!
— Зубы не заговаривай, они у нас не болят!
Его так и подмывало на дерзость. Обычно робкий у себя в колхозе, Родион отвечал тут бойко, задиристо, радуясь нежданной своей смелости: среди суетившихся около веялки девушек он видел красную Грунину косынку.
Вот Груня схватила широкую деревянную лопату и быстро стала отгребать зерно.
«Ловко! — восхищенно отметил он. — Такую бы в жены, все бы от зависти лопнули!»
Мысль эта смутила его, он покраснел и бросился помогать девушкам. Скоро его втянуло в кипучий водоворот работы, и он перестал себя чувствовать гостем.
К ночи подул ветер: будто раскололась где-то в горах ледяная чаша, и хлынули через проломы студеные сквозняки.
Над током повисла бурая туча. Фонарь то окунал всех с темноту, то бросал на светлую отмель.
К молотилке подскакал верхом на кургузой лошаденке босоногий мальчишка. Он кричал истошным голосом:
— Мостки на реке снесло! Паром посредине мотает!
Максим Полынин схватил под уздцы лошадь, крикнул:
— Петя, давай сюда! Оставляю тебя на току! А я с ребятами поеду мостки ладить!
Через минуту конь мчал Родиона к реке. Ветер буйствовал в лощине, гудели черные деревья, река бесновалась среди камней. Паром уже прибило к другому берегу, у рулевого колеса метался старик-паромщик.
— Держись, дедуш-ка-а!..
— Идем на подмогу-у-у!..
Подъехали телеги. Звенели, ударяясь о камни, топоры, стучали жерди, плахи.
Оседлав сваленное в воду бревно, Родион забивал тяжелой кувалдой сваю, верхний конец ее скоро превратился в мочало.
— Ну как, не жарко? — кричал Максим Полынин.
— Банька добрая, что и говорить!
А комсомольцы уже лезли в реку. Они несли на плечах сбитые из жердей высокие козлы, на которые должен был лечь настил мостков. Вода заливала голенища, но ребята упрямо брели вглубь. Стоя по грудь в клокочущих волнах, они быстро укрепили козлы и пошли обратно, обнявшись, чтобы река не сбила с ног.
Вместе с ними Родион валил деревья, таскал плахи, камни, и эта ветреная влажная ночь и яростные в работе парни, и гудящие на ветру тополя, и рычащая, как в западне, река, и звезды, дрожащие в черных провалах туч, — все казалось ему необыкновенным.
Перед рассветом по новому настилу он прошел на паром.
— Ну как, дедушка, хорошо поработали?
— Ребром били работу! Ребром! — живо откликнулся промокший седобородый паромщик. — Усмирили окаянную! Чисто зверь бешеный, а не река!.. Ребятам бы для сугреву градусов не мешало!.. А заодно и мне… Как нахожусь на боевом посту.
— Заслужил, отец, заслужил!
Старик поднял над головой фонарь, оклеенный красной бумагой, и удивленно крякнул:
— Гляньте-ка, ребята! А ведь мы с вами вовремя управились: обоз-то уж на станцию идет!.. Ах ты якорь тебя забери!..
Подошел Максим Полынин, подмигнул Родиону:
— Ну как, выдюжим мы с вами соревноваться?
— Боюсь, что мы погорячились, — пошутил Родион. — Как бы не осрамиться!
К берегу подъезжали автомашины, подводы, груженные белыми мешками, точно гладкими речными валунами.
Прощаясь с чернявым пареньком, Родион сказал:
— Наведывайтесь к нам.
— Не беспокойся, заявимся!
Родион отвязал от дерена коня и повел к водопою.
За красноталом, словно в клубах кирпичной пыли, всходило солнце. Конь припал к воде, и Родион тихо посвистывал ему.
Хрустнул позади песок. Родион обернулся и замер: к берегу, размахивая косынкой, подходила Груня.
Она сбросила ботинки, забрела по щиколотку в волу.
Река перебирала на дне разноцветную гальку, волновала отражение смуглого лица девушки. Груня зачерпнула полную пригоршню воды, стала пить. С розовых пальцев сочились и падали сверкающие капли.
— Простудитесь.
Она медленно подняла голову. От воды лицо ее светилось, каштановая прядка волос была унизана голубыми бусинками брызг.
Родион подошел к Груне, взял ее за локоть и потянул из воды, но девушка нетерпеливо вырвала руку.
— Ишь, недотрога… — смущенно сказал он.
— Какая уж есть, не взыщите!
Родион растерялся и добавил совсем некстати:
— Вот… уезжаю… я…
Девушка усмехнулась:
— Скатертью дорожка!
Эти слова точно ожгли Родиона. Он побледнел, шевельнул губами, и Груне вдруг стало неловко и тоскливо, как будто она ударила его.
Нога Родиона долго не попадала в стремя. Тогда он ухватился за луку седла и рывком бросил себя на кожаную подушку.
Конь с маху пошел крылатым наметом. Задыхаясь. Родион жадно ловил ртом влажный речной ветер.
Глава вторая
С тех пор Родион жил, словно прислушиваясь к чему-то. Неразговорчивый, он стал еще более замкнутым. С лица его не сходила легкая скользящая улыбка, похожая на отблеск светлой речной струи.
Пришла зима. В солнечный морозный денек из «Горного партизана» прибежали на лыжах комсомольцы, веселые, румянощекие, усыпанные снежной пылью.
Рассветовцы встретили их далеко за деревней, на холмах.
Среда гостей Родион увидел и Груню. Была она в черной короткой шубке-барнаулке, опушенной по рукавам, подолу и карманам голубоватым курчавым, как мох, мехом; из-под белого пухового платка румянилось ее чуть обветренное лицо.
Она спокойно встретила тоскующе встревоженный взгляд Родиона, и ему показалось, что губы ее шевельнула лукавая улыбка.
«Надо мной, — потупясь, подумал он, — не могла за это время высмеяться».
От лыжников валил пар, их полушубки, шапки закуржавели, ресницы были белые.
Первым сбросил лыжи Максим Полынин. Он воткнул их в снег, поздоровался со всеми за руку.
— Ну, показывайте, свое хозяйство, только без хитростей. — Посмеиваясь, он сбил па затылок косматую ушанку; она сидела на его голове, как птица, покачивая одним подбитым крылом. — Нас много, все недостатки на чистую воду выведем, во все щели залезем, всё пронюхаем. Верно, ребята?
— Нам скрывать нечего, у нас: все на виду, — добродушно улыбаясь, ответил Григорий Черемисин и повел перед собой рукой, как бы распахивая перед гостями широкие ворота.
В голосе его слышалась неподдельная гордость, точно ему одному принадлежало то, что открывалось глазам с крутого холмистого взгорья.
В серебристом от инея распадке, в паутине утренних дымков лежал его родной колхоз — десятки крепких бревенчатых, под железными крышами изб, над которыми свешивали свои седые бороды заиндевелые, словно деды, тополя.
На краю деревни маяком высился серый элеватор, около него, как широкопузые баржи на приколе, массивные амбары, за ними приземистые овощехранилища, чисто побеленные фермы, порядок их замыкала красная круглая силосная башня; на другом конце деревни тихо вращались огромные металлические лепестки ветряка, а посредине села, в недавно разбитом сквере, еще в лесах стоял Дом культуры; через дорогу от него впитывали синеву неба высокие светлые окна двухэтажной школы; над ней, не утихая, плескался алый флаг.