Часа в два пополудни я наконец разглядел флаг, развевающийся на мачте передней галеры. На черном полотнище гордо реял золотой обнаженный клинок острием вверх.
– Это венецианцы! – взволнованно сообщил я брату Иосифу.
– Вижу, – кивнул тот. – Венецианцы – давние противники сарацин, друг друга они ненавидят смертельно, прямо как кошка с собакой!
Ближе к вечеру даже мне стало ясно, что уйти не удастся. Если капитан и надеялся улизнуть от преследователей ночью, резко изменив курс, то все его надежды пошли прахом. Венецианцы подошли на расстояние пушечного выстрела, о чем и известили нас, отсалютовав из носового орудия.
Ядро рухнуло в воду в каких-то десяти футах за кормой, я смахнул с лица соленые брызги и покосился на капитана. Глаза Абу-Абдаллаха пылали яростным пламенем, время от времени он отчетливо скрипел зубами и бросал очередное ругательство.
За его спиной столпилось не меньше сорока солдат, половина с луками и арбалетами, остальные с копьями и длинными сверкающими клинками. Лица сарацин горели мрачной решимостью, на превосходящего по силе врага они смотрели без всякого страха, обмениваясь негромкими репликами. Вскоре пиратам предстояла тяжелая, кровавая и опасная, но все же привычная работа. Они могли бы стать пахарями или пастухами, гончарами или кузнецами, торговцами или водоносами, но выбрали иную судьбу. Дорога славы частенько приводит воина в объятья костлявой старухи с косой наперевес, и с этим приходится мириться.
Я скользнул взглядом по обнаженным клинкам и задумчиво кивнул. Хорошее состояние личного оружия – верный признак настоящего воина. Ты можешь ходить оборванным, грязным и неумытым, гигиена – личное дело каждого, но если меч твой не наточен как бритва и не начищен до блеска – дело труба. Нормальные люди руки тебе не подадут и постараются поскорее выжить из экипажа. В лицо скажут: «Ахмед, мы тебя не любим, ты не мужчина, пошел прочь, паси коз на берегу!» Какое у тебя оружие, таков ты и воин. Никому не нужен товарищ, который в душе ненавидит собственный клинок, от такого не дождешься помощи в бою. Разве он прикроет твою спину?
Стоило мне на какую-то минуту отвлечься, как брат Иосиф исчез из виду. Поминутно извиняясь и кланяясь, он протолкался между столпившимися воинами, спины их сомкнулись, и монах исчез из виду. Я повернулся к настигающей нас эскадре, вскоре за спиной раздались возмущенные крики, но тут же стихли, как отрезало.
В наступившей тишине капитан раздраженно прорычал:
– Какого шайтана ты тут бродишь?
– Господин лекарь приказал мне перейти на нос галеры, – зачастил брат Иосиф. – Там мы будем ожидать начала схватки, чтобы сразу же оказывать помощь вашим отважным воинам. Я как раз выбрал подходящее место и сейчас возвращаюсь за лекарем.
Я открыл рот, не зная, что и сказать, потом закрыл его, так ничего и не придумав. Между раздавшимися в стороны воинами с искательной улыбкой топтался на месте монах, держа перед собой сундучок лекаря. Что за ерунда, зачем он таскает ларец за собой, словно дурак погремушку?
Я поймал отчаянный взгляд «помощника» и, повернувшись к Абу-Абдаллаху, часто закивал. Мол, так оно и есть. В жизни настоящего лекаря нет места женщинам, вину, вкусной еде и развлечениям. Самое главное для нас – в любую минуту, желательно ночью, да еще чтобы снег, дождь или град в лицо, бежать на помощь к больному.
Многие в моем родном двадцать первом веке искренне так считают, чуть что, тыча в нос клятвой Гиппократа. Вообще-то те, кто читал текст клятвы, знают, что не сказано в ней ничего подобного, так что хватит ею спекулировать. Не верите – ознакомьтесь, развейте иллюзии. Что еще крайне умиляет меня в больных, так это какой-то особый выверт их психики. Они мужественно терпят болезнь весь день, но как только стрелка часов начинает ползти к полуночи, из последних сил кидаются к телефонной трубке, торопясь набрать «03».
Грешат этим как убеленные сединой старцы, так и матери, молодые и не очень. Ночь представляется им страшным испытанием, которое ни за что не преодолеть в одиночку, без доктора. Как будто из подкорки поступает сигнал: «Ахтунг, ахтунг! Вот-вот на охоту выйдут пещерные львы, саблезубые тигры и стаи клыкастых волков. Больному не пережить ужасной ночи, а потому вызывай шамана, лекаря, или кто там у нас есть под рукой! Иначе – каюк. Ты только глянь на больного, мы же непременно потеряем его среди ужасных ночных хищников! Разве сможет он быстро, вприпрыжку мчаться по ночной саванне, ловко карабкаться на деревья или переплыть бушующий поток?»
Я ясно видел, как хотелось капитану сказать нечто резкое, вроде «ослов-докторов убрать в середину строя». Но настоящему мужчине грешно сердиться на юродивых, а потому Абу-Абдаллах не стал ругаться, лишь отмахнулся раздраженно и прорычал:
– Делайте что хотите, только не путайтесь под ногами!
Он развернулся к высокому широкоплечему воину в кольчуге до колен и начал ему что-то объяснять, тыча то в сторону приближающихся галер, то в солнце, которое плавно катилось к горизонту.
Не задерживаясь далее, мы быстро перешли на нос галеры. Если на ее корме были установлены сразу четыре пушки, то здесь обнаружилась только одна, судя по калибру, предназначенная для стрельбы пятифунтовыми ядрами. Нас сразу же отпихнули в сторону, к носовой пушке подскочили трое сарацин, первый из них деловито бухнул на палубу бочонок с порохом, остальные принялись заряжать орудие, нервно покрикивая друг на друга.
– Объясни, что здесь происходит? – прошипел я, как только убедился, что на нас перестали обращать внимание.
– Доверься мне, – ответил брат Иосиф. – Все идет по плану.
– По плану «А»? – язвительно отозвался я. – И когда он провалится, то окажется, что никакого плана «Б» не существует, и мы будем импровизировать, верно? Как бы не оказалось, что никакой это не боевик, а самая натуральная драма!
Монах покосился на меня с недоумением, морщины на лбу собрались в густую гармошку, словно он специально потратил пару лет на обучение этому фокусу у шимпанзе. Я вспомнил, что брат Иосиф в жизни не видел ни одного голливудского блокбастера, и отмахнулся:
– Забудь.
Тот послушно кивнул, но даже отвернувшись, я спиной чувствовал внимательный взгляд. Похоже, монах прикидывал, заговариваюсь я после памятного удара по голове, или это просто так, солнце голову напекло.
Еще через час, когда настигшие нас венецианские галеры начали обходить пиратский корабль с боков, брат Иосиф решил, что настало время действовать.
– Подойди, – громко позвал он меня, а сам с головой закопался в сундучок лекаря.
Один из канониров оглянулся на голос монаха, но, посмотрев на кусок тряпки, который сунул мне брат Иосиф, безразлично отвернулся.
– Бери же, – шепнул монах, я сомкнул пальцы и ощутил, как в протянутую ладонь опустилось нечто тяжелое.
Щеки мои заалели, руки заходили ходуном, по лицу хлынули ручейки пота, плечи с хрустом расправились.
– Спокойней, Робер, – одернул меня брат Иосиф. – Не надо таращить глаза так, словно из вас уже делают евнуха. Ведите себя естественно, как и положено пленнику, ни к чему тревожить сарацин раньше времени. Что вы разволновались, как монашка в солдатской казарме? Или никогда не держали в руках оружия?..
– Пистолеты заряжены? – перебил я монаха.
– Разумеется.
Я глубоко вздохнул, успокаивая зачастившее сердце, и незаметно огляделся. Нет, ни для кого из команды мы в данный момент не представляли ни малейшего интереса, все взоры были прикованы к исконным врагам, венецианцам.
С ловкостью фокусника я сунул за пазуху два пистолета, а в левом рукаве прекрасно поместился кинжал. Никогда я не понимал новой моды, пришедшей к нам из Бургундии в позапрошлом году. К чему эти расфуфыренные панталоны и обтягивающие рукава камзолов? Разве в такой рукав поместится кинжал или хотя бы метательный нож? Но даже если и влезет, то все равно получится полная несуразица. Ты или не вовремя замешкаешься, судорожно пытаясь выхватить клинок, или явишь на всеобщее обозрение ножны, укрепленные на предплечьях. То-то все будут тыкать в тебя пальцами и гнусно ухмыляться за спиной!