— Падать умеешь, — подытожил прапорщик и кивком головы послал Черепкова на канат.
Алик забрался только на три четверти. Выше, как ни старался, не смог. Он глянул на стоящего внизу Никиту, жалко улыбнулся и, обессиленный, покатился вниз.
— Это тебе не на гитаре тренькать, — добродушно проворчал прапорщик. — Как же я тебя к прыжкам допущу, если ты даже на стропах подтянуться не сможешь? — Взмахом руки он отправил Алика к группе неудачников. — Остальные могут быть свободны.
— А мы? — округлил глаза Алик. Он прекрасно знал, что должны делать они, по не переспросить было выше его сил.
— А вы… — прапорщик смерил Алика уничтожающим взглядом, — подтягивайтесь. Армии нужны здоровые люди. И душой, и телом…
Алик сложил на груди руки и, как только за Харитоновым захлопнулась дверь, с мрачной убежденностью продекламировал:
— Старшина, никогда ты не будешь майором…
ГЛАВА III
![Уходите и возвращайтесь _0027.png](https://litlife.club/books/234173/read/images/_0027.png)
— Братцы, да вас легче похоронить! — Бойцов удивленно присвистнул и, дернув себя за кончик носа, в нерешительности остановился. — Вагон и маленькая тележка.
Смятение Сережки было вполне объяснимо. За всю жизнь он не перечистил и килограмма картофеля, а здесь целая гора. И все это через каких-нибудь три-четыре часа должно кипеть, париться, жариться, и притом в очищенном виде. Этого себе Сережка представить не мог.
— Смелее, мальчики! — Джибладзе вытащил нож, попробовал лезвие на ноготь и удовлетворенно крякнул. — Говорят, кататься любишь, люби и саночки возить.
— А если я не умею? — неуверенно проговорил Бойцов.
— Научим, — сказал Миша. — Впрочем, есть работенка и полегче. — Он кивнул на корзину с луком. — Большого умения не требуется.
— Только выдержка, — заметил Никита, — железная выдержка гвардейца. А у тебя ее предостаточно.
— Работа на шабаш, — продолжал соблазнять Миша. — Кончил — и на боковую.
Лука было гораздо меньше, чем картофеля, и Бойцов заколебался.
— Один? — спросил он.
— Зачем один? Втроем.
— Идет! — Сережка быстро организовал бригаду, опрометчиво пообещав своим помощникам нормальный восьмичасовой сон.
— А они пусть до утра вкалывают, — проговорил он, радостно потирая руки.
Работа закипела. Черепков и Завидонов навалились на морковь, Никита включил картофелечистку. Коэффициент полезного действия этой шумной машины практически равнялся нулю, но использовали ее курсанты добросовестно — лучшего козла отпущения за качество работы трудно было придумать. «Это вредительство! — кричал шеф-повар, вытаскивая из бачка недочищенную картошку. — Кто?» — «Техника», — смиренно отвечал в таких случаях Алик и, глупо улыбаясь, разводил руками.
— Интересно, кто только изобрел эту каракатицу? — спросил Никита, заряжая машину очередной порцией картофеля.
— Неандертальцы, — мрачно проговорил Черепков, который по милости Харитонова уже третий вечер проводил на кухне. Он с хрустом откусил морковку и, прожевав, пояснил: — У них ножей не было.
— А чертежи не сохранились?
Не удостоив друга ответом, Алик повернулся к Лене Кореневу. Леня был вежлив, скромен и помешан на высшей математике — интегралы щелкал, как орехи.
— Корень, мы к двум часам управимся?
— А ты уже спать захотел?
— Не позже двух я должен быть в постели.
— Кто тебе это внушил?
— Мама.
— Мы — да, — сказал Леня, прикинув на глаз количество картофеля, — а вот Бойцов вряд ли.
Сережка, размазывая по щекам слезы, тихо ругался. Он уже понял, что влип с этим луком, как кур во щи, и не мог себе простить собственной глупости, но вида не подавал, улыбался, стараясь держаться молодцом.
— Ты плачешь? — участливо осведомился Алик. — Что с тобой?
— Ерунда, — отмахнулся Сережка. — Расскажи лучше, как первый раз прыгал. Только в деталях, чтобы мы знали, что к чему.
Все, что касалось парашютного спорта, Алик Черепков знал в совершенстве. Здесь для него тайн не было, и он охотно делился с друзьями как своим опытом, так и впечатлениями.
А прыжки были не за горами. Ребята волновались и каждый раз, укладывая парашют, изучая его конструкцию, отрабатывая теорию спуска, отдыхая или работая на камбузе, приставали к Алику с тысячью всевозможных вопросов.
— Вот именно, в подробностях, — поддержал его Завидонов. — А то я боюсь, что мне плохо станет.
— Белье с собой запасное возьми, — посоветовал Джибладзе, — в воздухе и переоденешься.
Слава промолчал. Он не любил ввязываться в словесные перепалки, считая это делом мелочным и бабьим. Но в обиду себя не давал. Когда кто-нибудь переступал границы дозволенного, он хмуро поднимал голову и, глядя обидчику прямо в глаза, твердо говорил: «Оставь меня в покое». И столько было в его словах спокойной силы и уверенности, что чуть было разгоревшаяся ссора обычно на этом и кончалась.
— Говорят, послезавтра прыжки, — сказал Сережка.
— Врешь! — выкрикнул Алик.
— Не имею такой привычки. — Сережка отодвинул в сторону бачок с луком и, сложив на груди руки, вопросительно посмотрел на приятеля. — Давай трави.
Но Алик, видно, не был расположен к шуткам. Он обвел ребят грустным, как у загнанного вола, взглядом и сказал, что плохо себя чувствует.
— Физически или морально? — недоверчиво спросил Джибладзе.
Алик не ответил. Молча собрался и ушел.
— Куда? — Миша бросился было вслед за Черепковым, но дорогу ему преградил Бойцов, мгновенно смекнувший, что второй такой возможности насолить старшине за проделку с луком у него не будет.
— Ты, Князь, не ори, нельзя на больных кричать.
— Чем же это он, интересно, болен? — побагровел Миша.
— Животом. Морковкой объелся, Понимаешь, мор-ков-кой.
— Морковкой, значит. Как в столовую, так он первый, а работать… Нема дураков за него вкалывать!
Миша попытался обогнуть противника, но не тут-то было. Сережка стоял крепко, раздвинув ноги и опустив подбородок в плечо. У него был первый разряд по боксу, и ребята предпочитали с ним лишний раз не связываться. Отступил и Миша.
— Нельзя товарища оставлять в беде. Я за него почищу морковку, а потом мы все вместе — лук. — Скроив вежливую улыбку, Сережка сел на место.
…Доктор Храмов в свое время не женился, упустил время, а когда перевалило за сорок, понял, что слишком поздно расставаться с привычками долгой холостяцкой жизни. В свои сорок пять он был тем же добрьм, отзывчивым и остроумным человеком, что и десять и двадцать лет назад. Одиночество не испортило его характер, однако внесло в его быт устойчивую размеренность.
Храмов любил бывать на работе. Вечерами его редко тянуло домой в тихую, уютную, но одинокую квартиру. Он допоздна задерживался в своем кабинете и коротал время за хорошей книгой или журналом.
В лазарете горел свет. Постучав и не дождавшись ответа, Алик открыл дверь и увидел стол, заваленный газетами, лампу под зеленым абажуром и где-то в глубине массивного кожаного кресла задумавшегося, с чашкой чая в руках доктора. Заметив Черепкова, Храмов щелкнул по газете пальцем и воскликнул:
— Грипп! Франция — триста тысяч больных. Сотни людей госпитализированы, несколько десятков смертных случаев. Эпидемия свирепствует также в Англии, Бельгии и других, заметь, культурных странах Европы. А у нас в училище… — Доктор развел руками и вдруг насторожился: — Или ты первый?
— Температура, — сказал Черепков.
Храмов протянул ему градусник и подошел к окну, чтобы захлопнуть форточку.
На глаза Алику попалась чашка с чаем, и он недолго думая на мгновение засунул в нее термометр.
— Заболел, говоришь, — сказал доктор, пристально рассматривая градусник. — Сорок один и шесть. Лихо! — Он пытливо взглянул на пациента и ядовито заметил: — У аферистов и шестьдесят бывает. Когда прыжки?
— Послезавтра. — Алик густо покраснел.
— Та-ак. — Кашлянул доктор. — Покажи язык. Сухость во рту и горле, оцепенение, дрожь, заторможенность рефлексов и безучастность к окружающему выдали Алика с головой. Храмов понял, в чем дело.