***
Через два дня — в то время когда Карлу ломали неправильно сросшиеся кости — Милия совсем тихо обвенчалась. Молодые решили провести медовый месяц в Видземской Швейцарии[40]. Поэт принялся писать свою первую поэму: такой грандиозный замысел был неосуществим среди камней пятиэтажного города.
Портреты молодоженов были помещены в газете.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Опять прошли недели. За это время Волдису удалось поработать лишь несколько дней. Он теперь часто ходил в больницу. Болезнь Карла затянулась; кости срослись неправильно, пришлось вновь сделать операцию, и Карла опять на несколько недель уложили в постель.
Лаума уже вышла из больницы, но Волдису не скоро удалось с ней встретиться. Наконец как-то вечером, возвращаясь из города с книгами для Карла, он встретил ее у киоска. Они вместе пошли домой.
— Ты опять работаешь? — спросил Волдис.
— Кто теперь возьмет меня на работу? — покачала девушка головой. — Хватает и здоровых людей.
— Твое место должно быть оставлено за тобой. Ты ведь заболела на работе.
— А как работать одной рукой? Я могу двигать левой рукой только в плече и в кисти, в локте она не сгибается.
Локоть девушки, слегка вывернутый наружу, неуклюже отделялся от туловища.
— Ты уже была на комиссии?
— На какой?
— Тебе же надо установить процент потери трудоспособности. Во всяком случае, ты должна получить хотя бы единовременное пособие.
— Нет, на комиссии я не была. Да и не к чему ходить. Врачи эксперты в этой комиссии держат сторону хозяев: ворон ворону глаз не выклюет.
— Ты можешь подать в суд.
— Закон не за бедняков. Мой дядя упал в пустой трюм и повредил череп; с того времени он стал слабоумным, только смеется и плачет. Его тоже послали на комиссию, взяли даже адвоката. И что из этого получилось? В комиссии ощупали кости и признали его вполне здоровым, а адвокат получил взятку от страхового общества и отказался вести процесс. По их мнению, человек может работать, даже когда потерял рассудок.
— Да, у нас такие вещи возможны. Так, значит, ты и не пыталась отстаивать свои права?
— Не стоит, все равно ничего не получится.
— Как же ты теперь думаешь жить?
— Как-нибудь проживу. Буду ходить в порт, на пароходы, собирать в стирку белье. Мать будет стирать, я — гладить. Проживем.
— Это-то да. Мы, рабочие, привыкли жить на гроши. Многие не могут понять, как мы из своего ничтожного заработка выкраиваем не только на еду, но даже и на одежду. Да, но теперь твоей самостоятельности опять конец?
— Ах, разве я когда-нибудь была самостоятельной!
Лаума остановилась, так как они уже дошли до ее калитки.
— Поговорим еще, — сказал Волдис. — Мы так редко встречаемся. Конечно, если у тебя есть время,
— Немного можно. С тобой так хорошо говорить. Ты никогда не смеешься надо мной, если я скажу какую-нибудь глупость. Тебе я могу сказать все, и мне совсем не кажется, что это смешно. Но здесь нам нельзя стоять, меня скоро будут искать.
— Пройдемся.
— Как хочешь.
Они двинулись вдоль улицы.
— Что ты делаешь по вечерам? — спросил Волдис.
— Что мне делать? Каждый вечер приходит Эзеринь, и я должна сидеть с ним и разговаривать.
— И грызть подсолнухи?
— Да, если он принесет. Иногда меня посылают за папиросами. Он много курит. Мать обычно держит про запас несколько пачек… Недавно у него умерла тетка. Эзеринь получает наследство — две тысячи латов и деревянный домишко в Саркандаугаве.
Девушка замолчала и как-то внутренне сжалась. Волдис понимающе свистнул.
— Так вот какие дела! Он становится самостоятельным.
— Да.
— Когда же ваша свадьба?
Эзеринь хочет в Мартынов день, потому что сейчас еще нельзя получить наследство, нужно все оформить.
Девушка еще больше сжалась. Когда она снова заговорила, голос ее был почти беззвучен. Она старалась не глядеть на Волдиса.
— Мать не хочет, чтобы он знал про руку.
— Умная мать! Да разве он сам этого не видит?
— Дома я ношу блузку с широкими рукавами.
Они остановились.
— Ой, как мы далеко зашли! Меня начнут разыскивать.
— Пойдем обратно.
— Да, вернемся.
— Лаума! — Волдис сказал это так тепло, что девушка решилась взглянуть на него. — Не слишком ли это рискованная игра?
— Что?
— Ты выйдешь за него замуж… он в конце концов узнает, какая у тебя рука, — разве тогда тебе легче будет?
— А мать…
— Матери что — мать отделается от тебя, а о будущем тебе придется думать самой. Ты знаешь, какой он.
— Сейчас он очень ласковый.
— С тобой он пока ласков. Но ведь ты знаешь, каков он с другими, он может пырнуть ножом. У него падучая.
— Он задевает только мужчин.
— Когда-нибудь он может забыть, что ты не мужчина.
Она долго не отвечала.
— Подумай об этом…
Лаума подняла голову. На мгновение в ее глазах вспыхнуло что-то похожее на надежду.
— Ну, а что же мне делась? Скажи, что делать?
Волдису нечего было сказать. Лаума опять разочарованно опустила глаза. Дальше они шли молча. Вдруг Волдис заметил, что Лаума вздрогнула и сразу как-то съежилась.
— Что с тобой? — спросил он тихо.
Она ничего не ответила и ускорила шаги. Он поспешил за ней, и вскоре они опять пошли рядом.
— Ради бога, отойди! — умоляюще взглянула девушка на Волдиса. Ее лицо выражало нескрываемый животный страх.
— Что случилось? Ты на меня рассердилась?
— Моя мать… Не иди рядом со мной. Сделай вид, что мы незнакомы.
Только теперь Волдис заметил идущую навстречу им пожилую женщину, но было уже поздно: она находилась шагах в десяти от них. Жидкие космы седых волос в беспорядке падали на лоб и уши, она шла, не спуская глаз с девушки. Издали казалось, что она улыбается, но, подойдя ближе, Волдис увидел, что это был настороженный взгляд подкрадывающегося хищника. Вначале она ничего не говорила. Подбежав к Лауме, она подняла свой высохший кулак и так толкнула девушку, что та пошатнулась и чуть не упала. Лаума съежилась; защищая лицо, она закрыла его больной рукой. Мать толкнула ее еще раз.
— Так-то ты ходишь за газетой! Таскаешься с разными прощелыгами! Человек ждет ее дома весь вечер, а она шляется по улицам! Погоди ты у меня, погоди! Уж я тебе теперь покажу, потаскуха этакая!
— Постыдись, мать! — умоляюще проговорила Лаума. Но Гулбиене уже не владела собой. Она не замечала выбежавших за ворота и высунувшихся из окон домов любопытных, привлеченных ее криком. Встречные останавливались, с усмешкой глядя на странное шествие.
Волдис содрогнулся, представив себе, что должна чувствовать Лаума, провожаемая насмешливыми взглядами зевак, пристыженная и униженная до последней степени. Что это за мать, которая так унижает свою дочь перед чужими людьми!
Чем больше собиралось вокруг зрителей, тем сильнее кричала старуха.
— Ишь ты, какая дама! Поймала на улице кавалера! Человек весь вечер сидит у нас, ума не приложишь, куда она делась, а она шляется по улицам! Что я теперь ему скажу? Отвечай, ты…
Волдис наконец не выдержал. Он ускорил шаги и нагнал ее.
— Послушайте… мать, что вы кричите без причины? Она вовсе не шляется. Я ее пригласил немного прогуляться, мы с ней знакомы, работали вместе на заводе. Если я кому-нибудь помешал… обвиняйте меня, бранитесь со мной. Я…
Ему не удалось кончить. Желтое лицо Гулбиене, покрытое сетью морщин, повернулось к нему. Несколько секунд женщина презрительно мерила его с ног до головы взглядом, после чего прозвучал резкий крик, похожий на карканье вороны:
— А вы кто такой? Что вы от меня хотите? Что вам нужно от моей дочери? Ишь, какой защитник нашелся! — Она повернулась к кучке зевак и с издевкой показала на Волдиса. — Я позову полицию!
Лаума шла торопливо, почти бежала, чтобы скорее скрыться от любопытных взглядов. За ней по пятам следовала мать. Обе одновременно подошли к калитке и скрылись во дворе.
40
«Видземская Швейцария» — Так называют район Сигулды, Турайды, Кримулды — сильнохолмистую, поросшую густыми лесами местность Видземе с живописной долиной реки Гауя.