В ранних сумерках лампа уютно озаряет комнату спокойным зеленоватым светом.
Альма Витол сидит одна в маленькой комнатушке. Анна после обеда ушла и еще не вернулась… Альме одной невыносимо тягостно и тоскливо.
Нет, нет, не скука, что-то другое, сама чувствует.
Будто царапина, ноет обида за то, что Анна ничего не рассказывает о своих делах. Альма догадывается — не такая уж она дурочка, — от нее скрывают из-за недоверия. А с какой охотой взяла бы она на себя самое трудное поручение, отправилась бы в дальний путь. Ее бы не устрашили никакие самые глубокие сугробы. Но вот не посылают… Она понимает — потребуется немало времени, прежде чем она искупит свою вину и заслужит полное доверие. И как все-таки тяжело…
Да… неотвязно стоят перед нею те ушедшие дни… Глаза закрываются от стыда, пальцы остро вонзаются в ладони. Гадливое чувство охватывает все ее существо. Жуткие воспоминания кровавым туманом застилают глаза, теснят дыхание, душат. Приходится стиснуть зубы, чтобы не закричать. Проклятый… будь ты проклят, негодяй! Грубые слова у нее по наследству от матери. Проклинать и поносить себя — единственное, что ей удается в минуты одиночества, дабы как-нибудь заглушить в себе острую боль.
Чем все кончится? Куда заведет ее жизнь? Есть ли какой-нибудь путь и для нее?.. Когда говорит Анна, Альме кажется, что есть… что многое еще впереди — и она будто еще и жить не начинала. Но стоит остаться одной, как ей сразу же начинает казаться, будто ее нарочно успокаивают, чтобы она не оглядывалась назад, где все гадко, растоптано, замызгано. И тогда боль, сомнения и отчаяние сдавливают душу…
Какой-то шум на дворе заставляет Альму подойти к окну. Смотрит, прижавшись лбом к косяку, и сперва ничего не понимает. На дворе сани из озолского имения и в них два матроса с винтовками. Но открывается дверь и входит барон, с поднятым воротником, весь в снегу.
Теперь она догадывается, вспоминает все, что позабыла, предавшись терзаниям. И понимает, что погибла. Ледяная струя окатывает все тело, а рот мгновенно пересыхает, словно от сильного внутреннего жара. Забыто прошлое со всеми мучениями. Пережитое кажется таким ничтожным перед надвигающимся ужасом и несчастьями. Инстинкт молодой жизни, словно пойманная в силок птица, мечется из стороны в сторону.
Слегка подрагивает хлыст в опущенной руке барона. Он молчит, разглядывая свою жертву. В глазах его едва сдерживаемая злость и презрение смешиваются с нескрываемым злорадством при виде ее испуга. Ну, теперь уж она никуда не уйдет…
— Благодарю вас, барышня, за тот один прелестный момент вчера… — Барон насмешливо отвешивает поклон. — Очень хорошо, что ты держишь слово. Такой услуги я не забываю — никогда. Понимаешь? Никогда!..
Его напускная, издевательская любезность терзает Альму больше угроз и брани. Она догадывается, что должно вскоре последовать. Съежилась, как от ударов.
Барон вдруг начинает истошно кричать, и лицо его то багровеет, то синеет. Ругает ее самыми мерзкими словами и, топая ногами, размахивает хлыстом. Называет ее шлюхой, бунтаркой — опрокидывает на ее голову, как из ушата, все самое грязное, циничное. И сквозь всю эту истошную ругань слышится одно — жалоба на нечто ужасное, рассказ о каких-то переживаниях, которых он никогда не забудет и которые требуют отмщения. Альма не все понимает, однако чувствует, что ей придется ответить за все. Дрожит от жара и озноба, волнами пробегающих по телу.
— Простите, господин барон… — лепечет она, присев на кровать и, как школьница, спрятав лицо в передник. — Я больше не буду так делать
Кажется, детская наивность действует на барона. Глаза его загораются еще яростней, а рот ехидно ухмыляется в предчувствии чего-то приятного.
— Верно! Больше ты не будешь так делать! Но ты сделаешь кое-что другое. Гуляньям с лесными братьями — конец… Одевайся!
— Смилуйтесь, чего вы хотите?
— Скоро увидишь. В подвале имения теперь просторно. Посидишь неделю, другую — пока не переловят всех твоих кавалеров. Тогда посмотрим… Надевай шубу.
Со стоном она вся сжимается в комок.
Но тут хлыст свистит в воздухе. Два раза больно врезается в покрытое тонкой блузкой плечо, в спину. Альма с криком вскакивает. Пошатываясь, мечась, она ищет полушубок и шаль. Плечо и спину жжет огнем. «Трусиха… трусиха!» — проносится у нее в голове. А ноги подкашиваются от ужаса перед тем, что ее еще ждет.
Барон, немного успокоившись, закуривает.
— Где твой кавалер Робежниек?
— Я не знаю, — еле слышно произносит она.
— А-а, ты не знаешь. Скоро узнаешь… Готова? Vorwärts![26]
Гонит ее во двор и толкает к саням. Она садится боком, свесив ноги; барон с одним из матросов — на сиденье, лицом к ней. Второй на передке за кучера. Так они выезжают на большак.
Альме сидеть очень неудобно. Не на что опереться спиной, и она вся сгорбилась. Твердые каблуки барона больно вдавливаются ей в тело, но она сжимает зубы и терпит. Предвидит, что придется вынести еще большее, гораздо большее. Убитая, растерянная, она отупела от муки.
Сворачивают к озолскому имению. Но ей безразлично. Она не в силах ни думать, ни рассуждать. Горькие и гнетущие предчувствия сдавили душу. Мелкой дрожью пронизывает все тело. И барон, наверно, замечает все… Он посмеивается, угощая папиросами матросов.
В озолское имение приезжают вечером. Сквозь голые вязы и каштаны, будто привидение, маячит обгоревший замок с черными проемами окон и провалившейся в одном конце крышей. Но в другом крыле, на верхнем этаже, виден свет. Плохо горят эти старые рыцарские замки с заплесневелыми стенами и толстыми дубовыми полами.
Альма не понимает, что с ней творится. Вот она поднимается по цементной лестнице, шагает по гулким, закопченным коридорам, где на стенах против выбитых окон кое-где фантастически мелькает в сумерках какая-нибудь намалеванная гирлянда роз или выглянет из тьмы наполовину покрытый сажей, закованный в латы грозный рыцарь с пышными перьями на шляпе.
Ее ведут через маленькую переднюю с забитым досками окном и прогоревшим в углу полом. У коптящей лампочки четверо матросов играют в карты. Это стража, которую с сегодняшнего утра прислали барону. Шесть человек теперь охраняют его жизнь… Альму снова ведут по узкому коридору мимо каких-то дверей, за которыми слышен треск горящих дров и звон кухонной посуды. Потом ее вталкивают в просторную, темную комнату. Дверь захлопывается. Поворачивается ключ. Холодные тени обступают ее со всех сторон и загоняют в более светлый угол.
Она сидит на полу, скрючившись и уткнувшись лицом в колени, закрыв глаза. Вокруг жуткая, холодная пустота. Но она слышит, как, шурша, передвигаются тени, наклоняются над ней и с тихой издевкой пытаются заглянуть ей в лицо. Влажное дыхание плесени обдает ее всю. Плечо и спина еще горят от баронской нагайки.
Но молодая, упругая жизнь слишком сильна, чтобы неожиданный удар мог ее окончательно пришибить. Холод и физическая боль постепенно проясняют сознание. Альма поднимается и, держась за стену, пробирается к окну. На дворе уже совсем стемнело. Заснеженный двор простирается внизу, и его, будто вал, дугой окружают вязы и каштаны.
За дверью слышится звон посуды. Барон ужинает. Раздаются голоса, его и какой-то пожилой женщины. Альма припоминает и узнает. Обитатели ближайших имений всем известны. Оттого, что поблизости женщина, становится как будто лучше и спокойнее. Возбуждение улеглось и уступило место рассудку.
Первая мысль о побеге… Но как убежать отсюда? Комната на втором этаже. Частый железный переплет оконных рам — как тюремная решетка. И они как будто совсем не открываются. Дверь на замке. Может быть, есть другой выход… Но в комнате теперь так темно. Плотная тьма пугает ее больше, чем тени в углах. Однако идти и ощупывать стены она не решается. Так и чудится ей, что кто-то здесь притаился, выслеживает, ждет. Чего ждет, она не знает, но чувствует: еще только начало, а впереди что-то жуткое… Стискивает зубы и силится сдерживать распирающее грудь дыхание.
26
Вперед! (нем.).