— Это у них замечательное сооружение. Система орошения. Весной речку запирают, и чуть ли не озеро Байкал у них плескаться начинает. С бетонными водосбросами сооружение. Вот чего в степи мало у нас… — объяснил Артем и остановил машину у длинного беленного снаружи дома с двумя подобиями террасок вместо крылечек. — Но у них тоже свои болезни роста. Был когда-то карликовый совхозик. Теперь разросся. Земли уйма, а стройки нету. Новым совхозам лучше: они строятся, а такие-то ожидают, когда до них черед дойдет. — Он помог жене выйти из машины и взойти на терраску.
Дверь была открыта. Артем откинул марлевую занавеску в дверном проеме и крикнул:
— Дома есть кто? Можно войти?
— Пожалуйста, — послышался из глубины квартиры резковатый женский голос.
Артем вошел в сенцы и старательно вытер ноги о сырой половичок. Вика же просто скинула домашние туфли, в которых она выехала из дому, и поставила их у стенки в рядок с тремя парами детских обувок: она уже знала, что здесь, входя в чистые жилища, люди оставляют обувь у двери. А что в этой квартире было очень чисто, Вика определила сразу. В сенцах на специальном приспособлении висел рукомойник, и под ним стоял белый и чистый эмалированный таз; в углу были ведра с водой, покрытые чисто выструганными дощечками, справа от входа находилась кладовочка, и в приоткрытую дверь с первого взгляда было видно, что там тоже чистота и порядок. По отлично выкрашенному полу она вслед за Артемом прошла в небольшую прихожую и, направляясь прямо в большую ярко освещенную комнату, успела приметить, что направо от прихожей была комната, в которой окна занавешены шторами из плотной бумаги, а налево — кухонька. В кухоньке три девочки — старшей было лет двенадцать, а младшей лет пять — пили молоко с хлебом.
— С семейным визитом к вам, Зоя Максимовна! — сказал Артем, входя в довольно просторную комнату, судя по мебели, служившую семье столовой и чем-то вроде гостиной.
Зоя Максимовна, полная невысокая женщина лет сорока, с загорелым и миловидным чернявым лицом, увидев Артема, обрадовалась и, поставив на блюдечко электрический утюг, воскликнула:
— Артемий Александрович! — Она быстро оглядела Вику. — И с супругой! — Сразу поняв, в каком положении находилась Вика, Зоя Максимовна, уже не обращая внимания на Артема, уже считая его лишним при этой встрече женщин-матерей, устремилась к Вике. — Ах, какая вы отважная! Ну, садитесь же. Сюда, — она сгребла в охапку с диванчика стираное сухое белье и бросила на стол. Стараясь обнять Вику за талию, она усадила ее. — Отдохните. Хоть и на машине, а все же тридцать километров… — Она сама села на диван рядом с Викой и только после этого сказала Артему:
— Приехала-таки! — В этом ее восклицании будто прозвучала глубокая личная удовлетворенность тем, что случилось именно так, как она предвидела. — Да садитесь и вы, — бросила она Артему и уже деловито спросила Вику: — Давно у нас?
— Да более десяти дней, — ответила Вика, сразу почувствовав потребность в откровенности с этой женщиной.
— Третья неделя сегодня пошла, — уточнил Артем.
— Третья неделя! — испугалась Зоя Максимовна, отодвигаясь от Вики и оглядывая ее. И вдруг, что-то сообразив, торопливо подняла все бумажные шторы и распахнула створки всех трех окон, собрала со стола белье, унесла его в смежную комнату и после этого проскользнула в кухню.
— Ты, Тося, беги до Валентины Ивановны, скажи: дело есть важное, пусть зайдет. А вы начинайте салат делать, — отдала она распоряжение своим дочерям и, снова заглянув в столовую, позвала Вику умыться с дороги. — Безбожник вы, сколько времени супруга у нас, а он и не показал, — сказала она Артему.
Артему подумалось, что хозяйка укорила его за невнимание к жене. Во всяком случае, она проявляла такую заботу о Вике, будто та до этой минуты была начисто лишена внимания к себе, будто, приехав к Артему, Вика оказалась в труднейших условиях.
Из сеней послышался стук соска в рукомойнике, плеск воды и разговор женщин вполголоса; они говорили о чем-то таком, из чего Артем не сумел расслышать и словечка. Он подошел к раскрытому окну и, фальшивя, стал подпевать артистке, певшей из репродуктора песенку о ландышах и светлом мае. Тут его и увидел подходивший к дому директор совхоза Петр Кириллович.
— А! Пропащая душа, — сказал он мягким баритоном. Помахав рукой, он зашел за угол и через минуту его голос послышался в сенях: — Понимаю! Супруга Артемия Александровича! Рад, рад видеть. — Пошумев в сенях, скидывая сапоги, он вошел в столовую и протянул Артему руку. — Ну и правильно сделал, что жену к нам привез, — сказал он как-то по-отцовски; сел на стул, спросил: — Так каковы наши дела?
— Самые разные, — начал было Артем, но тут вошла младшая дочурка директора Соня, неся в обеих руках ножи и вилки. Она была голенастая, в коротком розовом ситцевом платьице и загорелая до предела.
Петр Кириллович взял у девочки ее ношу и со звоном бросил на стол.
— Ну как, кукузюха, день прожила? — Он посадил дочку на колени и прикоснулся губами к ее льняной головке с жиденькими косичками.
— Опять по-новому называешь меня, — рассмеялась девочка. — Вчера я была гигиндига, а сегодня какая-то кукузюха!
— Гигиндига потому, что ты вчера плакала, — Петр Кириллович скривил свое красивое с крупными чертами лицо. — Вот так: ги-ги-нди-га… — прогнусавил он.
— А что такое кукузюха?
— А вот что. — Отец ссадил дочку с колен и дал ей шлепка. — Иди работай.
Вошла средняя дочь со стопкой тарелок, тоже голенастая и в таком же платье, за ней Зоя Максимовна и Вика, и началось шумное приготовление к ужину. Потом Зоя Максимовна внесла на подносе два узких и высоких стаканчика с водкой и велела старшей дочери укладывать сестер спать, и дети ушли в комнату против кухни, видимо, детскую. Взрослые сели за стол.
Петр Кириллович наложив себе в тарелку из большого блюда нарезанных помидоров и огурцов, круто посолил, поперчил и, поддев на вилку кусок розового сала, поднял свой стаканчик.
Артем проделал то же самое.
— За наших супруг, — сказал Петр Кириллович.
— И детей, — продолжал Артем.
— Настоящих и будущих, — уточнил Петр Кириллович и одним глотком осушил стаканчик.
Зоя Максимовна сказала, что больше ничего на ужин не будет. Гостей не ждали, а для своих она ничего не варит и не жарит: жара, едят плохо, только киснет все наготовленное. Вика про себя похвалила хозяйку за ее простоту в обращении с гостями. Сама Вика почувствовала себя ничуть не стесненной с новыми для нее людьми. Зоя Максимовна сразу же открылась ей, как женщина прямая и добрая. Петр Кириллович по характеру походил на Артема, хотя и был лет на шесть старше. Вике было просто хорошо в этой семье, и она без стеснения ела салат из помидоров, показавшийся ей необыкновенно вкусным.
Солнце зашло. Оттого, что над столом горела яркая электрическая лампочка, темнота на дворе за окнами казалась уж совсем по-ночному густой, ветерок влетел в комнату легкий и чистый, прямо из степи донося запах хлебов, чебреца и полыни. И невольно Вике представлялась темная степь, до которой рукой подать в любую сторону от дома, и думалось, что вот эта комната, в которой сидят хозяева необъятных полей, — совсем крошечный, затерявшийся в степи мирок, но такой светлый, уютный и нерушимый, как оплот всей новой жизни в степи. «Наверное, пассажирам самолета таким же представляется их воздушный корабль, летящий ночью высоко и далеко над землей», — так думала Вика, прислушиваясь к разговору за столом, присматриваясь к директору и его жене. То, что она наблюдала, и было тем, с чего ей надо было брать пример в ее новой жизни.
— Это очень верная идея, — говорил Петр Кириллович, подкладывая себе в тарелку салат. — До сих пор мы были и есть производители и хранители. А мы должны стать только производителями хлеба, мяса, молока — всего, что нам положено давать стране. Возьмем тот же хлеб: прямо с поля, от комбайна — заготовителю. Сдал — и жми на производство, на хозяйство дальше. Центральный зернообрабатывающий пункт с крытым мощным током, сушилками, складами — это необходимая вещь! Мы уже начинаем закладывать бурты в поле. Как ни стараемся сделать по-хозяйски, а ведь погноим. Погноим. — Петр Кириллович увидел, что пересыпал себе в тарелку перцу и, подумав над этим, махнул кулаком. — Моя Зоя Максимовна, она плановик опытный, в экономике совхоза собаку, съела, только хвост остался. Она подсчитала, что за три последних года, из которых только один такой урожайный, как нынешний, а два так себе и даже хуже, — за эти самые три года средняя себестоимость зерна рублика на три, а то и на четыре на центнер будет ниже плановой. Этот рублик между тремя и четырьмя она на потери оставляет. Вот вам и подтверждение сказанного Хрущевым на Двадцатом съезде насчет рентабельности зернового хозяйства в районах, подверженных засухам.