Изменить стиль страницы

Что и было особенно обидно. Две картины того вечера застряли у Дорис перед глазами – выгоревшие пятна на сетчатке после прямого взгляда на слепящее солнце ее собственных чувств. Первая: Кевин и Рамона обнимаются на фоне крыши в лунном свете… Целуются – все, хватит об этом, что тут она может сделать? И вторая – большое круглое лицо Оскара, когда она дала ему пощечину и убежала. Лицо – шокированное, непонимающее, выражающее боль. Никогда она не видела ничего подобного, даже отдаленно напоминающего эту страдальческую мину. Обычно Оскар будто бы носил маску; торжественно-бесстрастная или гротескно гримасничающая, все равно это была маска. А в тот вечер Дорис увидела настоящее лицо, скрывавшееся под ней.

Итак, весьма недовольная собой, в конфликте с генетическим императивом «будь вежливой с людьми», однажды вечером после работы Дорис оседлала велосипед и отправилась к дому Оскара.

Входная дверь отсутствовала – весь южный фасад дома был разворочен в ходе инноваций, затеянных Кевином. Дорис обогнула дом, вошла в боковую дверь, ведущую через каморку для стирки белья в кухню, и постучала.

Дверь открыл Оскар. В первый момент, когда он увидел, кто явился, брови его сошлись на переносице. Но – не более того. Всем своим видом Оскар заявлял: «Я абсолютно спокоен».

Да, тогда она видела другое лицо. Ошеломленное лицо человека, заработавшего лунный удар. (Дорис была уверена, что такой существует; он даже болезненнее солнечного.)

– Послушай, Оскар, я сожалею о том вечере на холмах, – единым духом выпалила Дорис. – Я тогда была сама не своя…

Оскар поднял руку, останавливая пулеметную очередь слов-горошинок.

– Входи, – коротко сказал он. – Я тут общаюсь с родственниками из Армении.

Дорис проследовала за ним. В комнате мерцал телеэкран; на нем виден был двор, освещение давали несколько лампочек, развешанных, словно иллюминация, на ветвях дерева. Белый стол уставлен бутылками и бокалами; вокруг стола сидит целая шайка бандитского вида усатых мужчин, рядом женщины с черными, как смоль, волосами. Все как один уставились с экрана прямо на Дорис, лишь та вошла в комнату. Смутившись от неожиданности, Дорис произнесла:

– Там сейчас, должно быть, полночь…

Она услышала свое замечание в компьютерном переводе на армянский. Люди за столом рассмеялись, один что-то сказал. Телевизор в комнате Оскара, немного подумав, отчеканил синтезированным голосом:

– Когда лето, мы днем спим, а бодрствуем ночью; спасаемся от жары.

Дорис кивнула – мол, понятно. Оскар, глядя в зрачок над экраном, произнес задушевным тоном:

– Друзья мои, до чего приятно было всех увидеть! Но сейчас я расстаюсь с вами. Надо ехать. До встречи через месяц! Люди на экране заулыбались, заговорили наперебой: «До встречи, Оскар!», прощально махали руками. Оскар отключил звук.

– Люблю я эту банду, – сказал Оскар по пути из комнаты в кухню. – Они без устали приглашают приехать, навестить… Согласись я, пришлось бы пробыть там целый год, чтобы, не обидев никого, погостить в каждом доме.

Дорис снова кивнула и сказала:

– У меня самой есть такие же родичи. Заботливые родственники – всегда хорошо. Но еще лучше такие, которые вообще не дают о себе знать. – Затем опять приступила к делу: – Послушай, я серьезно сожалею о позавчерашнем…

– Уже слышал, – грубовато прервал Оскар. – Извинения приняты, хотя в этом совсем нет нужды. Тот вечер оказался для меня прекрасным.

– Неужели? Про себя я бы такого не сказала. Что же с тобой такое превосходное случилось?

Оскар лишь посмотрел на нее бесстрастным взором.

«Ага, – догадалась Дорис, – наверное, он сердится на меня – там, под маской».

– Можно я вытащу тебя пообедать? – вслух произнесла она.

– Нет. – Он моргнул. – Во всяком случае, не сегодня. Ты же слышала, я сказал только что – уезжаю. На гонки.

– Гонки?

– Если пойдешь со мной, мы, может, что-нибудь сообразим. Например, там есть хот доге.

– Хот доге?.. – протянула она.

– Такие маленькие говяжьи сосиски.

– Мне известно, что это такое! – рявкнула Дорис.

– Значит, тебе известно достаточно, чтобы решить, едешь ты со мной или нет.

На самом деле Дорис не знала, что такое «хот доге», просто ей не хотелось доставлять Оскару удовольствие видеть ее любопытство.

– Хорошо, – произнесла она. – Пошли.

Оскар уговорил Дорис ехать на машине, чтобы не пропустить начало. Оскар припарковался в южном Ирвине на краю до отказа набитой стоянки, расположенной позади вытянутого стадиона. Из его бетонной чаши доносился низкий рокот.

– Шум как от завода, – сказала Дорис. – На чем они гоняют?

– На драгах.

– Это… автомобили?

– Угадала.

– Но ведь они работают на бензине! – с возмущением воскликнула Дорис.

Рев моторов со стадиона заглушил ответ Оскара. «Вот черт, – подумала Дорис, – он просто дико зол на меня. Притащил сюда именно потому, что знает – мне не понравится!»

– …На спирту! – расслышала она голос Оскара во внезапной паузе моторного грохота.

– Машины или люди?

– И те и другие.

– Но ведь они никуда не приезжают! Носятся за своим хвостом. В шоссейных гонках хотя бы есть пункт назначения…

Оскар поглядел на нее:

– Зато они едут в никуда очень быстро.

«Ладно, – приказала себе Дорис. – Спокойно. Не дай ему поддеть себя. Если уйдешь сейчас, Оскар решит, что ты, как он всегда и считал, просто нашпигованная моралью сучонка и он победил. Какого дьявола, он вовсе не собирался побеждать, по крайней мере – сегодня», – сама собой возникла мысль.

Оскар купил билеты, и они пошли на стадион. Люди толпились на трибунах, надрываясь, перекрикивали шум моторов, пили пиво из банок и бумажных стаканчиков. Масса потертых синих джинсов, джинсовых жилеток и курток. Многие одеты в черную кожу. И многие толсты, по крайней мере очень упитанны. Может, именно поэтому Оскару здесь нравилось?

Они уселись на верхние скамейки с пронумерованными местами. Оскар купил у разносчика пиво. Неожиданно он поднялся на ноги и заревел, все наращивая силу своего баритона:

– Международные гонки округа Ориндж, ура-а!

Когда Оскар начал орать слово «гонки!», вся толпа взревела вместе с ним; получилось что-то вроде гимна. Люди с разинутыми в крике ртами поворачивали лица к Оскару; один из них бесцеремонно спросил:

– Это кто такая с тобой?

– Дорис Накаяма! – провозгласил Оскар, словно объявляя выход борца-профессионала. – Впервые на арене!

Человек тридцать приветственно закричали:

– Здорово, Дорис!

В ответ она подняла руку и вяло пошевелила пальцами в воздухе. На длинную полосу окрашенного в черный цвет бетона начали выкатываться машины. Поднялся такой грохот, что стало невозможно расслышать соседа.

– Вот это машины, а? – крикнул Оскар в самое ухо Дорис.

И впрямь автомобили выглядели впечатляюще – толстенные задние шины, вытянутые фюзеляжи, черные с серебром громады ревущих двигателей. Передние колеса крепились на торчащей вперед и в стороны трубчатой раме – конструкция под стать велосипедной, только гораздо более мощная. Гонщик протискивался в машину через узкую щель впереди мотора. Действительно громадины – Дорис осознала это, увидев, какими маленькими кажутся головы в шлемах, торчащие из водительских люков. Даже на холостых оборотах двигатели издавали безумный рев, а уж когда гонщик давал перегазовку, мотор словно превращался в бомбу непрерывного взрыва и выплевывал протуберанцы пламени через широченные выхлопные трубы, расположенные сзади по бокам корпуса. Дорис животом чувствовала неприятные вибрации – грохот сотрясал внутренности.

– Четверть мили! – орал ей в ухо Оскар. – Разгоняется до двухсот в час! Немыслимая приемистость!

Стадионные приятели Оскара, наклоняясь к ней, наперебой выкрикивали пояснения. Дорис энергично кивала, стараясь выглядеть заинтересованной.

Гонщики начали прикидку старта. Задние колеса буксовали по бетону с отвратительным визгом, пуская дымок; машины пугающе вихлялись из стороны в сторону, когда колеса «схватывали» дорогу. Вонь паленой резины смешивалась с запахом не до конца сгоревшего пшеничного спирта.