— Перестаньте! Мы не шутки шутим. Пошли!
Придя в отделение, Туриев попросил Харебова забрать в город и рюкзак. Что касается Чарыева и Смолина, их решили препроводить в Пригорск последним автобусом.
Раздался телефонный звонок. Харебов взял трубку, тут же передал ее Туриеву.
— Привет! — голос медэксперта Живаевой звучал совсем рядом. — Слушай основное: «Пуля пробила затылочную кость… застряла над верхним клыком правой челюсти… выстрел произведен из оружия системы «карабин» образца 1937 года… не исключено применение оптического прицела… возраст убитого, примерно, пятьдесят лет, телосложения крепкого… особых примет нет… смерть наступила мгновенно в результате кровоизлияния в мозговую оболочку…»
— Что показал детальный осмотр одежды?
— Ничего, если не считать крови на спине и на вороте штормовки. Осмотрели каждый шов — несколько крошек табака. — И все.
— Спасибо. Я отправлю к тебе кое-что.
Туриев откинулся на спинку стула, закурил. Чарыев и Смолин сиротливо сидели в углу дивана.
Харебов, по просьбе Туриева, связался с телеграфом, протянул трубку Борису. Тот медленно продиктовал:
— «Москва госбанк СССР прошу сообщить какой район страны были направлены банковские билеты достоинством 100 рублей серии СБ выпуск 196… года Сообщение ждем по адресу…»
— А теперь, — обратился он к Харебову, — едем в Ид. Как вернемся, ты с Чарыевым и Смолиным двигаешь в Пригорск.
Натужно ревя мотором, машина карабкалась вверх по ухабистой дороге. Близкие вершины снежников горели под лучами уходящего на покой солнца, густая синева постепенно ложилась на склоны гор. Машину то и дело подбрасывало, изрядно трясло. Ах, эти наши дороги! Сколько копьев сломано в спорах, нужны ли сразу хорошие дороги, а не времянки, на которых задолго до срока умирают машины. Сколько денег выбрасывается под колеса различных автомобилей, надсадно жующих трудные километры. И когда мы научимся беречь не просто рубль, а рубль народный?
От Ида до Рудничного пятнадцать километров. Говорят, новый автобус выходит здесь из строя, не прослужив и года. А что говорить о рудовозах? Ежегодно их заменяют десятками новых.
У начала тропы на Скалистое плато остановили машину, вышли.
Харебов несмело проговорил:
— Мне в голову одна мысль пришла, Борис.
— Выкладывай.
— При убитом не было никаких вещей, в карманах пусто — так? Выходит, преступник застрелил его, спустился на дорогу, пробежался, забрал вещи, очистил карманы… Такого быть не может. Мне кажется, один стрелял, другой неподалеку здесь находился в каком-нибудь укрытии. Когда все свершилось, он и забрал вещи, пошарил по карманам. Так что преступников было не меньше двух.
— Вполне… И это пока никому не известно, — задумчиво проговорил Борис.
— Может, преступник обитает в наших краях?
— И даже живет себе спокойненько в Рудничном. Я специально задержал Чарыева и Смолина. Ты понял?
— Как не понять? — вопросом на вопрос ответил Харебов. — Этот прием описан в юридической литературе: преступник, уверенный в том, что следствие направлено по ложному руслу, теряет бдительность. Убитый расспрашивал Чарыева и Смолина о Скалистом плато. Что его туда влекло? Ходила такая легенда в народе: до начала первой мировой войны будто где-то на плато были построены военные склады. Из продуктов — в основном консервы и шоколад. До тридцать третьего года здесь свирепствовала банда Барса, есть предположение, что она из этих складов кормилась, когда таилась в горах до очередной вылазки на плоскость.
— Барс? Не слышал о таком.
— Настоящая его фамилия Судомойкин. В октябре его банда была разгромлена. Барс — убит. Говорят, из всей шайки остался только начальник штаба банды — Тигр.
— Барс, Тигр… Имена какие-то звериные.
— Грозные имена — то, что надо бандитам. Мой отец до войны работал на Скалистом плато в экспедиции. Немец ею руководил. Рейкенау. Его называли доктор Рейкенау.
— Так ты местный?
— Родился в Рудничном.
— Отец работает или уже на пенсии?
— Погиб. Двенадцатого мая в Чехословакии. Обидно. Уже была подписана капитуляция. Мать чуть с ума не сошла, когда получила извещение.
— Да, на войне убивают… Но сейчас войны нет, а убийства есть. Поехали?
Снова рев мотора, снова ухабы, глубокая колея. В машине густо пахнет бензином, от этого першит в горле, свербит в носу.
В поселок Ид въехали, когда стемнело, где-то нерешительно залаяла собака, ей ответила другая — и вот весь поселок огласился неистовым лаем, он продолжался несколько секунд и закончился, как по команде.
Туриев и Харебов переглянулись, рассмеялись.
Вся семья водителя Дмитрия Селезнева сидела у телевизора: демонстрировалась третья серия нашумевшего боевика с бесконечными погонями, выстрелами, драками. Селезневы приветливо встретили гостей, предложили вместе досмотреть фильм, а потом уж поговорить. При этом Селезнев прошептал:
— Харебов просто так в поздний час не приедет. Видимо, ко мне дело есть.
Когда погас экран телевизора и жена Селезнева с двумя детьми ушла в другую комнату, водитель, смеясь, сказал:
— Не ответите ли мне на вопрос, товарищи: почему киношники нас, зрителей, иногда за дурачков считают? Вот сейчас не обратили внимания? Герой фильма в последней схватке из пистолета, обойма которого вмещает всего семь патронов, сделал подряд двенадцать выстрелов! Вроде мелочь, а я сразу перестал верить в то, что происходит на экране. Или еще пример. Показывают, например, что-нибудь из жизни москвичей. Ну, допустим, некий Вася звонит по телефону некоей Дусе. Входит бодренько этот Вася в телефонную будку, делает три-четыре кругаля телефонным диском — и связь состоялась, а ведь в Москве-то семизначный телефон! Ну и дела… Давайте сядем за стол, поужинаем, поговорим. Зовут меня Дмитрий Лукич, — обратился Селезнев к Туриеву, — а вас?
— Борис Семенович Туриев, следователь по особым делам. Ваше имя-отчество легко запомнить: вы тезка нашего прокурора, его тоже зовут Дмитрий Лукич.
— Знаком с товарищем Вермишевым: в позапрошлом году приезжал он сюда на соревнование по ловле фореля. Я его обогнал на две рыбешки, он второе место занял.
— Наш прокурор — заядлый рыбак-любитель. Так вот, Дмитрий Лукич, — Туриев показал ему фотографию, — этого человека вы позавчера подвезли в машине к началу тропы на Скалистое плато?
— Так точно, — ответил Селезнев, бросив короткий взгляд на снимок, — он мне потом трояк в руку совал, так я ему такое сказал…
— Вспомните, во сколько, примерно, он сел в вашу машину?
— Я скажу: в четырнадцать двадцать. Как раз в это время по радио начали передавать первый фортепианный концерт Чайковского — вернее, финал. Скажу по секрету, — улыбнулся Селезнев, — по моей заявке. Вот, — водитель встал, подошел к телевизору, вытащил из-под него конверт, — здесь уведомление о том, что моя просьба будет удовлетворена такого-то июля в такое-то время…
Перед тем, как сесть в кабину, он попросил помочь ему забросить рюкзак в кузов, что я и сделал. Я не тронулся с места, пока не прозвучала до конца музыка. В дороге он спросил:
— Нравится Чайковский?
— Конечно! Люблю его музыку.
— Я тоже к ней испытываю большую любовь, — сказал и потом всю дорогу молчал.
Когда мы доехали до места, он мне и стал трояк предлагать. Я денег вообще не беру, когда кого-нибудь подбрасываю до Ида. Стыдно. Ну, а тот тогда и говорит:
— Возьмите хотя бы пачку папирос, хорошие папиросы, «Наша марка».
Папиросы я взял, еще пачку не раскрыл.
— Где она, пачка?
— В столе лежит, в другой комнате.
— Принесите.
Селезнев вышел и вернулся с пачкой папирос. Туриев осторожно положил ее в сумку со словами:
— На ней могут быть отпечатки его пальцев. И ваших, товарищ Селезнев, так что придется вам встретиться с нашим дактилоскопистом… Так надо, чтобы выделить отпечатки убитого.
— Пожалуйста! Какой может быть разговор? Ну, как приготовлены баклажаны? Сам колдовал.