Но уже на первых занятиях я изменила свое мнение. Не потому, что – как объяснили они, степса смущаясь, – за два года, прошедшие с начала войны, они сдали на подпольных курсах экзамены на аттестат зрелости, а потом им засчитали материал университетского курса на физико-математическом факультете, и оба они защитили магистерские работы/Я сочла это издержками военного времени. Наверное, их спрашивали только по верхам, думала я, жалея, что не живу в Варшаве – тогда, может, я и сама была бы уже магистром. Но на первой лекции, к своему стыду и изумлению, я поняла, что каждый из этих подростков досконально знает не только все, что я выучила до сих пор, но и все, что знают мои учителя. Сыпались примеры, термины, формулы, оба все время что-то писали и чертили на доске, а мне казалось, что я сейчас расплачусь: я не понимала совершенно ничего и чувствовала себя последней идиоткой. Как выяснилось, среди учеников я такая была не одна; братья просто начали со слишком высокого уровня, переоценив наши способности, а сами чувствовали себя в роли учителей слишком неуверенно, чтобы спрашивать, все ли нам понятно. Когда урок закончился, настала тишина. Я знала, что надо признаться в своем невежестве, но мне было стыдно. Отважился на это кто-то другой. Только когда он подал голос, все его поддержали.
Ежи и Виктор не смотрели на нас сверху вниз, они хотели, чтобы мы относились к ним не как к учителям, а как к ровесникам. Мы быстро подружились и начали видеться и помимо занятий. Мои подружки предпочитали Виктора. Он был более взрывной, энергичный и интересный. Энтузиазм и воодушевление придавали ему блеска, так что все были от него в восторге. Чтобы оценить Ежи, надо было узнать его получше; врожденная робость затрудняла ему контакт с людьми, а кроме того, он был гораздо спокойнее, чем Виктор, и поэтому в его тени казался менее интересным. Но я сразу поняла, что это прекрасный парень, а от Виктора меня что-то отталкивало. Мы как будто и дружили, но я не чувствовала в нем той сердечности, того тепла, которое с самого начала так сильно расположило меня к Ежи. Каждую свободную минуту я проводила с Ежи, и в конце концов мы влюбились друг в друга без памяти.
Сама не знаю, как это случилось. Я ходила к ним на курсы, а после лекций мы вели долгие разговоры. Братья рассказывали, чем они занимаются и о чем думают. Помню их споры о том, как работает телевидение или почему не делают цветные шины. Они умели починить любой мотор и радиоприемник, строили настоящих маленьких роботов, но больше всего их занимали ракеты и полеты к звездам.
Они читали на эту тему все, что попадало им в руки, начиная со старых номеров «Die Rakete».[4] Знали работы Бема и Циолковского, интересовались ракетами Конгрива, опытами Цандера и Годдарда, теоретическими выкладками Германа Оберта. Все эти фамилии запали мне в память, потому что в разговорах братьев они звучали практически каждый день.
Помню, сижу как-то с Ежи у них в мастерской, как вдруг в дверь врывается Виктор – за два дня до этого он уехал в Варшаву, – весь запыхавшийся, страшно взволнованный; не иначе, бежал от самой станции. Оказывается, кто-то в Варшаве одолжил ему оригинальное амстердамское издание работы Семеновича, который в семнадцатом веке спроектировал многоступенчатую ракету со стабилизатором; эту книгу братья разыскивали много месяцев. Да, сильнее всего их интересовали именно ракеты.
Большую часть времени они проводили в кабинете – так называлась просторная комната под самой крышей; там лежали горы книг и бумаг, заваленных непонятными чертежами, куски металла, слесарные инструменты, тиски, напильники, молотки… Все валялось где ни попадя – ни у одного из братьев не было склонности к порядку. Но они точно знали, что где лежит, и крепко рассердились на меня, когда, желая сделать им приятный сюрприз, я однажды убрала им мастерскую и все аккуратно разложила. Я думала, они меня убьют!
Мы виделись практически каждый день, и я была вхожа в их дом, даже когда их не было. Станислав всегда меня впускал. Как-то раз я долго их дожидалась, но они не вернулись и к ночи. Только назавтра я узнала, что они были в Варшаве; с этих пор они начали ездить в столицу регулярно – то оба. вместе, то один Виктор. Спустя какое-то время под страшным секретом они открыли мне причину этих поездок. Оказывается, у них появилась идея устроить в Сецехове подпольную фабрику оружия. Ничего особо сложного, говорили они: так, просто автоматические карабины, которые они сами спроектировали. Свои чертежи вместе с опытным образцом они отвезли в Варшаву к специалистам. Как я понимаю, образец понравился, но было решено, что крупномасштабного производства оружия в Сецехове не получится – слишком много сложностей и с доставкой сырья, и с вывозом готовых карабинов. Поэтому остановились на том, чтобы устроить у нас только мастерскую боеприпасов для окрестных партизан. Создать ее и поручили братьям; а вдобавок, отдав должное их способностям, их попросили придумать еще несколько моделей оружия; обещали, что лучшие разработки пойдут в производство, но не в Сецехове, а в Варшаве, на тамошней подпольной фабрике. Более того, им намекнули, что думать надо не только о ручном оружии для Сопротивления, а об оружии вообще, потому что самые интересные идеи есть возможность пересылать в Лондон. Прямо не верится, что старшему из них тогда еще и восемнадцати не исполнилось!
Через полгода мастерская заработала. Я помогала ее устраивать, потому что лучше, чем братья, знала людей из местечка – кто что умеет, кому можно доверять, а кому нельзя. Позже возникла и мастерская радиодеталей, тоже под руководством братьев. Я сама в ней несколько месяцев проработала. А братья тем временем занялись такой проблемой: как увеличить дальность стрельбы минометов и пушек, придавая снарядам более удачный аэродинамический контур? Ни миномета, ни пушки у них, правда, не было, а если бы каким-то чудом и удалось раздобыть что-то подобное, то в Сецехове – да, пожалуй, и во всей Польше – негде было экспериментировать с таким оружием незаметно для немцев.
Когда братья заявили в варшавском центральном штабе что им нужны испытания на полигоне и поэтому они просят перебросить их в Англию, это вызвало всеобщее веселье: надо же, куда метят эти щенки! Но когда чертежи и расчеты были высланы в Лондон, через два месяца пришло согласие. Да надо их перебрасывать, и как можно скорее! А в Англии они продолжат свои исследования в кругу специалистов! Ежи и Виктор были на седьмом небе; а я хотя и радовалась вместе с ними, но меня удручала мысль о разлуке.
Радость братьев длилась три недели; конец ей настал, когда внезапно исчез Виктор. В начале мая 1943 года он поехал на несколько дней в Варшаву отвезти очередные расчеты. Как мне говорили, вышел из чьей-то квартиры – и с тех пор пропал без вести. Никто не знал, что с ним. Может, его расстреляли? Или вывезли на работы? Оставалось только гадать. В тот день в Варшаве действительно были облавы, но ничего больше мы так и не узнали.
Ежи совсем пал духом; целыми днями он просиживал в мансарде как пришибленный, глядя в одну точку. Работать не мог, ни с кем не хотел разговаривать. Элек не был близок с младшими братьями и при всем желании не мог заменить ему Виктора. Скорее уж это могла сделать я – ведь я любила его всем сердцем и проводила с ним каждую свободную минуту.
Несколько недель спустя пришло сообщение: для переброски Ежи в Англию все готово. Но Ежи не хотел никуда ехать – все надеялся, что придет весточка от Виктора. Элек горячо уговаривал его уезжать, он считал, что в Англии брат втянется в работу и забудет о своем горе, вместо того чтобы чахнуть в Сецехове день ото дня. Но тот решил остаться.
Много воды утекло, пока Ежи наконец пришел в себя. Прошло больше года. Целыми месяцами я убеждала его вернуться к нормальной жизни – ведь у него есть я, мы любим друг друга, и это самое главное. В конце концов он сделал мне предложение; мы обвенчались в середине мая 1945 года, спустя неделю после капитуляции Германии.
4
«Ракета» (нем.).