Сергей Сергеевич Заяицкий
Шестьдесят братьев
![Шестьдесят братьев pic_1.png](https://litlife.club/books/233063/read/images/pic_1.png)
I. АНДРЮША СТРОМИН
Доктор Александр Петрович в белом колпаке и белом халате с засучеными рукавами делал обход больных.
Больница была маленькая и чистенькая. Из окон был виден почти весь городок Алексеевск с садами, зазеленевшими после первого майского дождика. Весна в этом году запоздала. Теперь она торопилась и работала сверхурочно. Солнце янтарем разливалось по белым стенам палат.
Доктор Александр Петрович был здоровый и крепкий человек, всем говорил „ты“ и, когда осматривал больного, страшно хмурил свой лысый лоб. Он говорил с больными мало; только когда совсем уже налаживалось дело, вдруг, после осмотра, кричал:
— Ну, вставай, чего развалился? Место занимаешь. Собака на сене.
И этот сердитый оклик звучал для больного, как самая красивая музыка: поправился.
Доктора побаивались, но любили.
В этот раз, осмотрев всех больных, он зашел в изолятор, то-есть, иначе, в особую комнату, куда клали только самых тяжелых больных.
Там на постели лежал худой и желтый, как лимон, человек с седеющими усами и давно не бритыми щеками. Он лежал молча и неподвижно, а рядом с ним на стуле сидел, тоже молча, парень лет тринадцати в красной рубахе и в сапогах.
Увидев доктора, мальчик встал и смутился.
— Здорово, Стромин, — сказал доктор, — это что, сын, что ли?
— Сын.
— Один?
— Чего?
— Сын-то один?
— Один.
— А дочери есть?
— Нет.
— Звать как?
— Андреем.
— Вот что, Андрей Васильевич, — сказал доктор, — сбегай-ка на угол, купи мне папирос коробку: „Иру“ спроси. Удружишь?
Мальчик молча кивнул головой и, взяв деньги, вышел. Приэтом он пытливо и тревожно поглядел на доктора, но тот внимательно рассматривал какое-то пятно на стене.
Больной, удивленный многословием доктора, тоже как-то насторожился.
— Вот что, Стромин, — сказал доктор, когда мальчик вышел, — я должен с тобой поговорить. Ты малый с головой, и нам с тобой в прятки играть нечего. Плохо твое дело.
В комнате наступило молчанье.
![Шестьдесят братьев pic_2.png](https://litlife.club/books/233063/read/images/pic_2.png)
На окне отчаянно звенела муха, в какой-то палате больной татарин распевал заунывную песню.
— А операция? — прошептал больной.
— Что же, братец, операция. Ну, взрежем тебя для очистки совести.
— Ну, а может быть, оно… того!..
— Что того?
Доктор показал ему пол-ногтя:
— Видишь, это вот за то, что ты поправишься. А вот это, — он показал всю руку, — за то, что ты, одним словом, помрешь. Дело ясное, хныкать тут нечего. Я тебя предупреждаю, потому что тебе, может, распорядиться надо.
— А скоро?
— Что скоро?
— Умру-то?
— Не задержишься.
Странным образом грубые слова доктора действовали на больного успокаивающе. Он вдруг проникся этим простым и деловым отношением к смерти:
— Мальчика жалко! — проговорил он.
— Это ты мне, брат, не расписывай. Это я сам понимаю. Родные есть?
— В городе брат… Только давно уж вот не пишет. А знаю, что там. Видели его тут, — наши ездили…
— А на чорта парню в город тащиться? Губернские-то города…
— Нет уж, — быстро заговорил больной, — в городе лучше… Там образование… Ты уж меня, сделай милость, доктор, не неволь.
— Чудак! Как же я могу тебя неволить? Что ты, мой крепостной, что ли? Теперь советской власти восьмой год пошел. Делай, как знаешь. Брат-то кто?
— Торгует… ничего брат… при деньгах.
— Человек-то хороший?
— Ничего был…
Стромин вдруг заерзал по постели.
— Чего ты?
— Деньги у меня тут под тюфяком…
— Не вертись. Сам достану.
Доктор вынул сложенный в несколько раз синий платок.
— Эх ты! В больнице грязь этакую под тюфяком держишь! Гигиена!
— Двадцать рублей тут. Андрюшке на дорогу.
— Передать, что ли?
Больной кивнул головой.
— А операция-то завтра? — прошептал он.
— Завтра… Хочешь, отложим… можно в пятницу.
— Нет уж… истомился.
— Вот и я тоже думаю.
Андрюша принес папиросы.
— Спасибо, гражданин! — сказал доктор. — Молодчина.
Его широкая белая спина исчезла за дверью.
— Что доктор-то сказал? — тихо спросил Андрюша.
— Завтра резать.
— Ну, и что же?
— Ничего себе… операция.
— Граждане, посещения кончились!
Андрюша встал и взял свою сумку, в которой принес отцу хлеба.
— Прощай, значит.
— Прощай.
На другой день Андрюша пришел в больницу рано и сел в прихожей.
Он видел как наверху по площадке лестницы то и дело проходили фельдшерицы в белых халатах и няньки.
Доктор прошел, отдуваясь и пыхтя.
— Жарко, — сказал он сторожу и тяжело поднялся наверх.
— Скоро операция-то начнется? — спросил сторожа Андрюша.
— Часов в десять. Он раньше не делает.
— А страшно это, когда режут?
— Нечувствительно. Укол делают, а то усыпляют.
— А потом здоров человек?
— Как когда.
— Ножом режут-то?
— Вестимо не пальцем.
Больше сторож не стал разговаривать и вышел посидеть на крылечке.
Из двери пахло ясным майским днем, и запах этот был даже сильнее запаха лекарств, сползавшего с лестницы.
На часах пробило половина десятого.
Что-то засуетились наверху фельдшерицы.
— Вы что ж там, граждане, — прогремел докторский голос, — примерзли, что ли?
— Сейчас, Александр Петрович.
Доктор, куря папиросу, наклонился над лестницей.
— Стромин, что ли? — спросил он Андрюшу.
— Так точно.
— Чего сидишь? Ступай в бабки играть!
Андрюша насильно улыбнулся и сконфузился.
Доктор ушел.
Затем наступила тишина. Только хлопали гулко растворяемые двери да шаркали туфли.
Андрюша тоже вышел на крылечко и смотрел, как прыгает по дорожке и трясет хвостом трясогузка.
Ночью он спал плохо, и теперь глаза его смыкались.
За лесочком, должно быть на реке, кричали ребята.
Андрюше представилось, как его отец в прошлом году об эту пору работал на мельнице — плотину чинил, а Андрюша тут же неподалеку удил рыбу. Тогда отец был еще совсем здоровый и, работая, пел песню. Его в городе, так и звали певцом. Много он знал веселых песен — слушаешь, просто обхохочешься.
Кто-то тронул Андрюшу за плечо.
На крыльце стояла фельдшерица.
— Доктор требует, — сказала она ласково, — поднимитесь за мною.
Андрюша робко поднялся по каменной лестнице.
Доктор сидел в кабинете — тут же прямо с площадки — и курил папироску.
— Ага, — сказал он. — Так, так. Ну, чтож, парень, помер твой тятька. Ничего не пропишешь. Так, положим, и нужно было ждать. Сердце никудышное. Новое сердце надо поставить, а этого ученые еще не выдумали. Ты того… сядь.
Андрюша молча сел и продолжал робко смотреть на доктора.
Сознание неизбежности и непоправимости того, что произошло, преисполнило его деловитой серьезности. Горя он еще не чувствовал.
— Так вот в чем дело. Велел тебе отец передать эти двадцать рублей. Поедешь ты на них в город к своему дяде. Вот тут я его адрес записал: Черюхинская улица, дом сорок три, квартира десять. Получай. Ехать-то хочется?
— Хочется.
— И здесь бы пожил… Нечего всем в большие города лезть. Говорят, вон, на „Октябрьской“ нужны мальчики.
Андрюша молчал.
— Так в город хочешь?
Тот молча кивнул головой.
— Ну, езжай. Ты дядю-то знаешь?
— Нет.
— Отец говорил, человек хороший… Мда-с… Ну, а от меня вот тебе совет: с отца пример бери. Отец твой всю жизнь прожил без обмана… Честный был, прямой — отец-то. Таким и ты будь.
Андрюша снова кивнул головой.
— А главное — не хнычь. Смерть, брат, пустое дело. И я умру, и ты умрешь, а жизнь все будет из всех щелей переть. Ишь весна-то какая. О живых нужно думать, а не о мертвых. Он свое дело сделал, теперь ты делай. Ну, катись… В обход пойду.