— Надо поднимать его поживей, иначе нельзя, — произнес замполит, словно отгадав мысли командира.
Федосов показал на кормовую надстройку.
— Видишь, что делается?
— Вижу. Так у нас моряки добрые, не подведут. Пускай силы проверят… Сколько человек вызовешь? — спросил он, очевидно считая вопрос решенным.
Командир ответил не сразу.
— Четырех хватит, иначе будут мешать друг другу. Я разверну корабль носом на волну и постараюсь удерживать его машинами в таком положении.
Лодка упорно пробиралась среди громоздящихся друг на друга валов. Ее жестоко швыряло из стороны в сторону. Она то ныряла, сшибая гребни волн, то вдруг замирала на месте, столкнувшись с непреодолимой стеной воды, то стремительно мчалась вверх, дрожа всем корпусом.
Карпухин промок до нитки. Исхлестанное брызгами лицо горело, глаза покраснели и слезились. А ветер все неистовствовал во тьме, и Карпухину временами казалось, будто весь мир затопила черная пучина. Краем уха он слышал разговор командира с Семиным, слышал приказ вызвать на мостик матросов и боцмана.
Боцман и трое матросов, назначенных работать с буем, поднялись на мостик. Они были похожи на древних рыцарей в своих распираемых воздухом спасательных жилетах. Федосов сам инструктировал их. Он кричал, но шум океана заставлял по нескольку раз повторять каждую фразу.
— Работа опасная, — сказал он в заключение, — кто в себе не уверен — заменим.
Все промолчали.
— Коли так, приступайте!
Карпухину стало не по себе. Как же в таком деле он оказывается в стороне? Еще подумают, что он трусит.
— Разрешите? — обратился он к командиру. — Позвольте и мне с ними.
Федосов пожевал губами, вытянул из кармана носовой платок, принялся сосредоточенно вытирать руки. Карпухин затаил дыхание. Он не видел вокруг себя ничего — только испытующие глаза командира.
— Хорошо, пойдете старшим. Боцман останется здесь.
Покуда лейтенант облачался в спасательный жилет, матросы спустились в ограждение рубки. Командир разрешил им курить. Неяркий огонек на миг осветил лица моряков и погас, задутый ветром. Они стояли на трапе, круто спускавшемся в темноту, и Ткачу представлялось, что трап уходит прямо в море.
Стоявший рядом с ним Буров после третьей попытки зажечь спичку с проклятием выплюнул измочаленную папиросу.
— Ты чего? — наклонился к нему Ткач.
— Ветер, будь он неладен! Не прикурить…
Ткач обхватил его за плечи, прокричал в самое ухо:
— А ты говоришь: нет романтики. Вот она, гляди, экая силища!
Послышался голос Карпухина: “Спускайтесь, товарищи!” — и сразу стало не до разговоров.
Карпухин выглядывал в приотворенную дверцу ограждения рубки, выжидая момент, когда можно будет выскочить на палубу. Надстройку заливало; конца ее не было видно — он терялся где-то в темноте, сливаясь с морем. Кормовой отличительный огонь бледным полукружием улегся на палубе за рубкой. За ним была плотная черная стена ночи. Лодка вздрагивала и стонала, словно жаловалась на разъяренное море.
“И чего мешкаю!” — обругал себя Карпухин. В эту минуту узкий прожекторный луч с мостика заплясал на палубе. Сердце у Карпухина сжалось на миг, дыхание перехватило. Но он пересилил себя, выкрикнул:
— Пошли! — и, протиснувшись в узкую дверцу, бросился вперед, к серебряной струне леера.
Буров и третий матрос, Снитко, последовали за ним. Ткач на секунду замешкался в двери — путь ему преградила волна, ударила в грудь, отбросила к противоположному борту. Кряхтя и выплевывая соленую воду, Тарас встал на ноги и упрямо шагнул к двери.
Первые минуты работы были распланированы еще на мостике. Привязавшись к лееру, они осмотрели пустое гнездо буя. Из его середины, то натягиваясь, то снова ослабевая, за борт уходил буйреп — стальной трос в резиновой оплетке. Резьба крепления буя была сорвана, значит, установить его на прежнее место после подъема не удастся.
— На палубе придется крепить, — подал голос Буров.
— Точно, — прикинув, согласился Карпухин. — Трос выбирать по моей команде. Всем глядеть в оба! Начинаем!
Прожекторный луч был заполнен искрящимися брызгами; за его резко очерченными краями плотно смыкалась тьма и выл, бесновался океан.
Федосов и Семин стояли в кормовой части мостика. Они были похожи сейчас друг на друга, командир корабля и замполит. Оба кряжистые, в черных клеенчатых плащах с островерхими капюшонами, ноги прилипли к палубе, побелевшие пальцы стискивают поручень. Оба со все возрастающей тревогой ловили каждое движение трудившихся на палубе людей. Сверху те казались маленькими и слабыми.
Буй, огромный, четырехсоткилограммовый поплавок, мотался в ночи, с трудом подаваясь усилиям моряков. Каждый метр выбранного на борт троса доставался им нечеловеческим трудом. Правда, когда командир стопорил двигатели, буйреп чуть провисал и его легче было вытаскивать. Но стоять долго без хода нельзя: лодку разворачивало бортом к волне.
![Испытание огнем i16.png](https://litlife.club/books/232593/read/images/i16.png)
То на коленях, то ложась плашмя, то балансируя на скользкой неустойчивой палубе, люди укладывали трос метр за метром. Работали молча: опасность и тяжкий труд вызывали у них одинаковые мысли и действия.
Когда в гнезде набралось уже более двухсот метров троса, предательская волна разрушила всю их работу. Незаметно подкравшись, она закружила людей, расшвыряла в разные стороны, а трос выбросила из гнезда.
Пришлось все начать сызнова.
— Взялись, хлопцы! — сказал Карпухин, и четыре пары рук снова вцепились в скользкий, неподатливый буйреп.
Но это было не единственное их испытание. Трижды набрасывался рычащим зверем океан, трижды они начинали работу сначала. В последний раз трос вырвался у них из рук, когда буй был совсем рядом и гулко колотился о борт лодки.
Ткачу никогда не забыть этой черной волны. Она неимоверно долго висела над их головами, потом рухнула на палубу и покатилась по ней с грохотом горного обвала. “Полундра!” — послышался чей-то вопль. Ткач так и не понял, сам ли он это кричал или кто-то из товарищей. Волна сшибла его с ног и повлекла за собой. Линь, которым он привязался к лееру, лопнул. Оглушенный, полузадохшийся, Ткач катился вместе с подмявшей его волной, тщетно силясь за что-нибудь ухватиться. Последнее, что он увидел, было неестественно белое в прожекторном луче лицо метнувшегося к нему человека…
Пришел в себя он не скоро. Отсек был ярко освещен. В глубине у станции пуска ракет смутно темнели фигуры людей. “Боевая тревога, — понял Тарас. — Значит, успели в точку!” Он окосил глаза. Подле койки на низеньком складном табурете сидел корабельный врач Ефремов. Капля, сорвавшаяся с подволока, упала на щеку, заставив Тараса вздрогнуть. Он попытался подняться. Ефремов остановил его:
— Очнулся наконец? Лежите, Ткач, лежите!
Вытащили вы этот чертов буй. Все вернулись. Лежите.
— А меня кто?…
Ефремов понял его, кивнул в сторону станции управления:
— Он.
У пульта станции сидел Буров. Пальцы его лежали на кнопках пуска ракет. Лицо матроса было сурово. Такие лица, полные решимости и гордого достоинства, Тарас видел на плакатах времен Отечественной войны. Почувствовав на себе взгляд товарища, Буров оглянулся и приветственно качнул головой. Губы его растянулись в улыбку.
“Чудак этот Буров… Бурище! Сколько хорошего натворил, а ведь опять на своем стоять будет. А что, непременно будет! Он упрямый”, — смежив веки, подумал Тарас.
Резкий звонок зазвенел в отсеке, и вслед за звонком — командирский голос из репродуктора:
— Ракеты… товьсь!… Пуск!…
На мгновение все смешалось: шипение сжатого воздуха, команды, шум механизмов… А потом приглушенный возглас Бурова:
— Ракеты вышли!
Ткач, широко открыв глаза, смотрел перед собой и думал о том, что когда-нибудь обязательно напишет поэму об этих замечательных людях, своих друзьях, о настороженной тишине перед залпом и седом океане, покоряющемся только отважным.