Оголех не отвечала, она плакала. С детства её воспитали в покорности мужчине. Она была всего-навсего забитой половецкой женщиной. Пусть мужчины решают сами её судьбу. Как решат - так и будет. А сама она - что она может?
Елак посмотрел на вздрагивающие плечи девушки, поднял её заплаканное лицо.
- Тебя прельстили эти камни и это золото. Хорошо же. Помни - тягри отдал тебя мне. Пусть кара тягри падёт на голову твоего отца. Пусть тягри покарает тебя, если станешь женой Сатмоза!
Он круто повернулся, вскочил на коня. Ни в чём не повинный верный Ит получил удар плетью и понёсся во весь опор, сбивая копытами головки цветов. Елак с презрением думал об Оголех. Как она смотрела на эти камушки! А какая она красивая в блеске ожерелья! Он мчался, и, подобно чёрному коню, мчалась ночь, усеяв небо тысячами ожерелий. И Елак запел, ведь он всё-таки был ирци - певец, и боль его сердца переходила в слова и мелодию:
Хан Кемельнеш ушёл в Долину Вечного Молчания. Но его дух всё ещё кружил над родным становьем, прощаясь с людьми племени. Надлежало в строгом соответствии с обычаями племени отправить на небо тело хана. Тогда дух Кемельнеша, соединившись с телом, уйдёт к предкам и там будет молить тягри о даровании милостей людям гуун.
Весь день трудились воины, расчищая от травы круг, очерченный в степи шаманом. Посредине круга сложили огромные кучи хвороста. Мужчины молились и пели старые священные песни, женщины плакали и посыпали головы пеплом. Особенно неистовствовали жёны и рабы Кемельнеша. Их рыдания раздавались всю ночь. Жёны рвали ногтями своё тело, бились в припадке на земле. Их горе было искренним. Ведь и они, и рабы должны были последовать за ханом в Долину Вечного Молчания, чтобы и там прислуживать ему.
На рассвете к погребальному кругу сошлись все люди племени. У кучи хвороста прыгали и квохтали шаманы.
Воины снесли и сложили в круг одеяния хана, ковры и подушки. Затем шаманы привели рабов. Главный шаман, назначенный вместо казнённого, взял в руки отточенный нож, попробовал пальцем острие. К нему подводили по одному рабов. Шаман перерезал им шеи, и кровь стекала в большую бронзовую чашу. Один из рабов заупрямился. Он упирался, пытался оттолкнуть воинов, кусался. В толпе половцев послышались негодующие крики. Какой разбойник этот раб! Какой глупец! Ведь для него почётно сопровождать хана.
К упрямцу подскочил богатырь Огус, запрокинул ему голову...
Настала очередь ханских жён. Они умирали без крови, удушенные тетивой лука. Женщины не сопротивлялись, знали: ничего не поможет. Лишь их выпученные глаза безмолвно молили о пощаде.
Шаманы запели и заквохтали громче. От юрты хана, подскакивая, приближался главный шаман. На его плечах восседал мёртвый Кемельнеш. Он ехал верхом на божьем служителе в ханство тягри. Хана осторожно сняли со спины главного шамана и положили на подушки. Вокруг, головами к нему, лежали жёны, у самой линии круга - рабы. Кемельнеш ни в чём не испытает недостатка в Долине Вечного Молчания.
Главный шаман воздел руки к небу и закричал:
- О, славные предки, грозный Чаркань и светлый Бус! Примите в свою Долину хана Кемельнеша. Он был храбрым воином. Он был справедливым к своим друзьям. Он никому ничего не прощал и жестоко мстил за обиды. Он держал твёрдой рукой своих жён и рабов. Он был ханом, ибо так решило собрание народа. Он вёл племя дорогой процветания, и пальцы людей не успевали очищаться от жира. Он был силён и потрясал землю своей силой. Он прославил своё имя и прибавил сияния к вашей славе, предки!
Главный шаман долго перечислял достоинства умершего. Время от времени он поглядывал на небо, ожидая, когда солнце поднимется выше. Наконец он решил, что минута настала, и поднёс к хворосту горящий факел.
Высоко взвилось пламя. Все присутствующие увидели, как распрямились согнутые руки Кемельнеша, как вздрогнуло его тело. Хан собирался взлететь на небо.
Костер горел долго. Когда пламя потухло, на месте костра остались лишь кучи пепла. Зазвучала радостная песня - дух хана воссоединился с его телом на небе.
Воины, пастухи, женщины - все люди племени выстроились в длинную цепочку. Каждый бросал в круг горсть земли. На месте сожжения хана вырос курган. На его вершине жрецы установили каменную фигуру лицом к востоку. У пояса изваяния прикрепили бронзовую чашу с кровью рабов. Это был дар божеству от умершего хана, плата за вступление в небесную степь.
...Люди расходились медленно, оживлённо переговариваясь. Беседовали не о Кемельнеше - хан ушёл навеки. Воинов опять волновали земные дела. Они посматривали на две группы, державшиеся особняком. В центре одной из них был Альпар, в другой главенствовал кмет Сатмоз. Иногда кто-нибудь из сторонников кмета пускал острое словцо, и тогда в ответ слышался звон сабли в группе Альпара. До поры до времени оба главаря делали вид, что сдерживают своих нетерпеливых воинов. А страсти всё разгорались. Несправедливые обвинения с одной и с другой стороны озлобили воинов. Они забыли, что сами только что поносили противников, они помнили лишь об оскорблениях, нанесённых им. Кмет ловко пользовался их злобой и частенько пускал двусмысленное словечко, науськивая своих воинов. И они, словно стая псов, понукаемых хозяином, рвались с привязи, не задумываясь над тем, что удары и укусы достанутся им, а победа - хозяину.
И вот Альпар, выведенный из себя издёвками, громко крикнул, обращаясь к Сатмозу:
- Огри[96]!
Воины, окружавшие кмета, все как один устремили взгляды на своего предводителя.
Сатмоз растерялся. Ответить надо было саблей и, значит, предстояло сражаться с Альпаром один на один. А это было опасно. Кмету вовсе не хотелось рисковать жизнью. Но он не хотел потерять и влияния на своих приспешников. Ведь тогда ему не стать ханом.
Альпар молча ждал, наполовину вынув саблю из ножен. Он был доволен собой. Ага, этот бурдюк с жиром испугался! Он знает, рука бедняка Альпара умеет срезать головы богачей. Уж на этот раз Сатмоз не вывернется. Ведь промолчать - значит признать себя побеждённым.
Сабля Альпара зловеще поблескивала. Воины, окружавшие его, ухмылялись. Сторонники Сатмоза смотрели на своего предводителя, и в их глазах загорались насмешливые искры.
Кмет обвёл взглядом своих воинов, на мгновение задержался на лице красавца Тюртюля. Мгновения кмету было достаточно, чтобы вспомнить о девушке из соседнего племени, похищенной молодым воином. Сатмоз изобразил на своём лице благородное негодование. Он выскочил вперёд, заслоняя собой Тюртюля, и закричал:
- Как ты смеешь поносить этого неопытного юношу и называть его вором лишь за то, что любовь отуманила ему голову. Ты выбрал себе жертву послабее! Ты надеешься, что он не посмеет сразиться с таким воином, как ты! Но я защищу Тюртюля. Я отвечу тебе за него!
Кмет придерживал левой рукой юношу, словно не хотел выпускать его из-за своей спины, а правой рукой медленно вытаскивал из ножен саблю. Тюртюль рванулся вперёд. Его красивое лицо исказилось, в углах рта показалась пена.
- Я не боюсь тебя, Альпар. Я принимаю вызов!
Альпар с жалостью посмотрел на него и опустил руку.
- Я не ищу твоей смерти, смелый Тюртюль, - сказал он.
Но было уже поздно. Юноша первый напал на Альпара. Он взмахнул саблей и, если бы противник не уклонился, рассёк бы ему голову. Бывший пастух ловким движением выбил саблю из рук Тюртюля. Тот не удержался на ногах и упал. Альпар подскочил к юноше и приставил саблю к его груди.
96
Огри - вор.