Она вскрикнула. А может, это был стон? Стон, идущий из самой глубины ее естества? Одним прыжком она уселась на кровати с ногами и посмотрела на меня. От горя она задыхалась, как астматик во время приступа. При этом она как-то странно дергала головой, чтобы восстановить дыхание. Опасаясь, что с ней может случиться истерика, я сходил в ванную комнату, намочил полотенце и приложил его к ее вискам. Ухаживая за нею, я чувствовал, что покров тайны начинает понемногу рваться, а из-под его лохмотьев показывается подлинный облик случившегося. Так бывает, когда тает снег, и из-под него проступают клочки земли, они становятся все больше, соединяются между собой… Наконец, в каком-то озарении я понял главное. Мистером X был не кто иной, как Массэ собственной персоной. На первый взгляд подобное казалось еще более невероятным, чем все остальные версии. Но мысль об этом пришла мне в голову с такой же неизбежностью, как отправленное письмо приходит к адресату.
– Скажите, Элен, вы ведь обо всем договорились с ним, не так ли?
Она по-прежнему безучастно смотрела на меня. Я тщательно подбирал нужные слова, мне следовало быть начеку, прежде всего не ляпнуть чего-нибудь опрометчивого, чтобы не поломать того хрупкого подобия доверия, которое сложилось между нами.
– Я хочу сказать… я хочу сказать, что он нарочно бросился под мою машину, так?
Я чуть было не понял все тогда, когда произошел несчастный случай. Из-за взгляда, который бросил на меня Массэ. А затем я встретился с его женой, одна за другой на сцену вышли новые тайны, и я забыл об этом взгляде.
В дверь тихонько постучали. Я ничего не ответил, и дверь отворилась, за ней показался портье. Его большой нос, плохо подстриженные усы, взгляд доброго, но перепуганного человека напомнили мне карикатуры на французов, какие рисуют в американских сатирических журналах.
А я и Элен по-прежнему сидели рядом друг с другом на кровати, и он это не мог не увидеть, как и то, что я продолжал держать полотенце на зареванном лице Элен. Портье прошептал:
– Если вам что-то нужно…
– Нет, спасибо.
Наверное, он хотел бы остаться с нами, чтобы все разузнать. И ему эта ночь не подарила никаких радостей. Всю ночь он провел за стойкой, отдавал постояльцам ключи, принимал их, набирал номера телефонов…
Я сделал ему знак удалиться, и он послушно вышел из номера.
– Послушайте, Элен, теперь мне все ясно. Массэ сделал это нарочно. Он бросился под мою машину именно потому, что я ехал медленно. Правильно?
Снег заблуждений продолжал таять, на солнце появлялась твердая земля истины.
– В его намерения входило разыграть из себя пострадавшего, чтобы его отвезли в клинику, куда вы должны были отправиться за ним. Я не ошибаюсь?
Она тихонько плакала, и если даже слышала меня, то никак не показывала этого. Мешало ли горе ей размышлять? Пыталась ли она выстроить какой-нибудь план защиты, чтобы вывернуться?
Я достал из кармана пневматичку, адресованную Люсьенн.
– Это письмо он написал задолго до несчастного случая, а вы в условленный час его отправили. Здесь-то и находится ключ к отгадке, Элен: все было рассчитано заранее. Все: место происшествия, время, клиника, час, когда вы должны были отправиться за Массэ…
Я глубоко вздохнул. Резким жестом она отстранила полотенце от своего лица. Я встал и повесил фуражку на спинку кровати. Пот ручьями тек по моему лбу. Господи Боже! Никогда в жизни не испытывал я ничего подобного, никогда мне не приходилось произносить слов, требующих подобного физического усилия.
– Что вы подумали, когда монахиня сказала вам, что Жан-Пьера Массэ нет у них в клинике?
Наконец-то Элен хоть как-то отреагировала, пожав плечами.
– Вы, должно быть, подумали, что Массэ, против его воли, отвезли в другую больницу?
– Да.
Она раскололась.
Нельзя было дать ей время собраться. Я расслабил узел галстука. В этом отеле не жалели дров, в номере можно было задохнуться. Правда, для первого января погода стояла необычайно теплая, по всем нормам полагалось быть гораздо холоднее. Я не сомневался, что завтра все газеты будут писать об удивительной оттепели, какой не припомнят с тысяча восемьсот семьдесят седьмого года! Во Франции наводнения, необычайную жару или холод всегда относят к периоду между тысяча восемьсот семидесятым и тысяча восемьсот семьдесят седьмым годами, как будто именно в это время страна познала все возможные природные катаклизмы!
– Тогда вы решили поставить автомобиль в гараж, подумав, что, в конце концов, он явится за ним сам, когда выйдет из больницы. Правильно?
– Да.
– Вы записали номер телефона отеля, потому что он не знал, где вы остановились, уйдя из его квартиры?
– Да.
Молчание. Я хотел задать ей еще тысячу вопросов, но не знал, с какого начать.
– Как это вышло? – прошептала она так тихо, как будто боялась звука собственного голоса.
– Как вышло, что я оказался в курсе стольких вещей?
– Да.
– Я отправился сообщить мадам Массэ о случившемся. Пока горничная провожала вас до стоянки такси, позвонили из Блю-бара, попросили приехать за Люсьенн.
– Люсьенн! – подскочила девушка.
– Извините меня, знаете, мы, американцы, очень фамильярны! Значит, я поехал туда. Мадам Массэ напилась пьяной и пыталась отравиться таблетками.
– Вот как?
– Я отвез ее домой.
Ее глаза заблестели. Я понял, о чем она подумала.
– Именно, – сказал я. – Именно я ответил вам по телефону, когда вы позвонили во второй раз.
Снова молчание! По улице прошла компания гуляк, распевая во все горло, но никак не попадая в лад.
– А она? – наконец прошептала Элен.
– Люсьенн Массэ?
– Да.
– Так что?
– Она… она не знает?..
– Нет. Я же сказал вам, что она слишком много выпила.
– У себя дома?
– Что?
– Она пила у себя дома?
– Да. А что?
Элен перестала плакать. Казалось, горе у нее сменилось тяжкой тревогой.
– Эй! Отвечайте! Почему вы спросили меня, пила ли она у себя дома?
– Что она пила?
– Виски.
– Со льдом?
– Да уж не помню. Но, черт возьми, вы ответите мне, в конце концов?.. О! Я все понял!
Я вспомнил о коробке с пробковой стружкой, о бачке со льдом, о пустой ампуле – и действительно все понял.
– Он отравил лед, лежавший в холодильнике? Так?
Элен не осмелилась ответить, но ее молчание было вполне красноречиво.
– А причина всей этой комбинации в том, что Массэ хотел убить свою жену?
– Он любил меня! – резко ответила девушка.
Для нее это служило оправданием.
– Он подменил бачок в холодильнике, поставив туда отравленный?
– Я не знаю, как сказать по-английски «синильная кислота»…
Теперь, когда все для нее было кончено, она хотела дополнить мои выводы своими откровениями. Странное дело! Элен как будто испытывала радость, признаваясь во всем. Может быть, признание приносило ей облегчение.
– Это очень сильный яд. Жан-Пьер хотел представить дело так, что произошло самоубийство. Нужно было, чтобы все случилось, пока она одна в квартире. Именно поэтому он устроил сцену и выгнал меня. Он знал, что горничная уйдет в конце дня. Чтобы образовался лед, нужно несколько часов…
– А несчастный случай был нужен, чтобы обеспечить алиби?
– Да.
– Нечего сказать, неопровержимое алиби. Вернувшись домой, он обнаружил бы свою жену мертвой. Он даже позаботился отправить ей пневматичку с просьбой дождаться его. Даже посоветовал ей выпить стаканчик!
– Это было лишним, – холодно сказал Элен, – моя кузина не питает отвращения к виски.
– А потом Массэ поставил бы настоящий бачок на место в морозильник?
– Да.
– Он выкинул бы отравленный бачок, положил ампулу с синильной кислотой, пилочку и обломки стекла рядом со стаканом, из которого пила его жена… а она была бы уже мертва в течение нескольких часов, пока он находился в больнице, а вы, как я предполагаю, на каком-нибудь приеме?