Изменить стиль страницы

Мне пришлось потрудиться, чтобы вытащить ее из машины. Вместо того чтобы помочь мне, она, собрав остаток сил и воли, вцепилась в сиденье.

– Прошу вас, мадам!

Она простонала:

– Нет, не хочу! Не хочу!

Она была похожа на маленькую девочку, и я вспомнил Дженнифер, когда ей удаляли гланды. Она так же боялась выйти из машины, когда я остановился у клиники.

– Прошу вас, мадам. Посмотрите, мы уже у вашего дома! Вы узнаете ваш дом?

Тихо качнув головой, она взглянула на фасад дома. Затем последовал кивок согласия.

– Тогда пойдемте!

– Нет. Я пойду только тогда, когда Жан-Пьер придет сюда…

– Нужно идти…

Вцепившись в руль, она скрестила на нем руки.

– Я хочу видеть Жан-Пьера…

И тогда я совершил нечто, весьма напоминающее подлость. Чтобы переломить ее упрямство, я жалко прошептал срывающимся голосом:

– Он наверняка в квартире!

Молодая женщина вздрогнула и слегка улыбнулась уголками губ.

– Вы так считаете?

– Давайте посмотрим!

На этот раз она покорилась. Я снял ее руки с руля, затем вытащил ее из машины, подняв с коврика упавшую сумочку. Сумочка была узкая и длинная, и я сунул ее в карман шубки мадам Массэ.

Женщина прикрыла лицо руками.

– Все кружится…

– Обопритесь на меня. Еще чуть-чуть, нам нужно только пересечь бульвар…

Мы сделали три шажка, и она высвободилась из моих рук и прислонилась к капоту машины. Она стояла прямо перед правой фарой, ударившей ее мужа. Я не мог вынести этого зрелища, поэтому обхватил молодую женщину за талию и почти приподнял, чтобы быстрее перейти дорогу. Я держал ее, как ребенка. Она пыталась вырваться, но ноги не слушались ее. Так мы добрались до подъезда. Навстречу нам из дверей вышла молодая пара, она – в вечернем платье, он – в смокинге. Они совершенно ошеломленно посмотрели на нас. Когда я затаскивал мадам Массэ в подъезд, молодой человек пошутил:

– Рановато начали праздновать!

Мне удалось завести мою подопечную в лифт, который, к счастью, оказался свободен. В лифте она сразу рухнула на диванчик. Пока я управлялся с дверью и кнопками, мадам Массэ вяло сняла одну туфлю и ткнула в меня ее мыском.

– Я сломала каблук, – прохныкала она.

Я не отвечал, она настаивала:

– Да скажите же хоть что-нибудь! Посмотрите! Мой каблук… Я потеряла его…

И мадам Массэ разразилась бурными рыданиями, словно потеря этого чертова каблука была катастрофой для нее!

Невозможно описать, как я был раздосадован тем, что она пьяна. Я спрашивал и спрашивал себя, как же мне объявить этой почти невменяемой женщине, что тело ее мужа лежит в морге города Нантера.

Наклонившись, мадам Массэ безуспешно пыталась надеть свою туфлю. Когда лифт остановился, она, подавшись вперед, упала к моим ногам. Это могло бы показаться смешным, если бы в опьянении молодой женщины не было чего-то бесконечно жалкого.

– Вот мы и приехали!

Я помог ей подняться, и она доковыляла до своей двери, но та была закрыта.

Мысль о том, что маленькая горничная сможет заняться своей хозяйкой, придала мне сил, и я нажал на кнопку звонка с непроизвольным вздохом облегчения.

Я был так уверен, что дверь тотчас откроется, что тишина, последовавшая за звонком, заставила меня облиться холодным потом. Ничего, кроме тишины. Я снова позвонил, уже резче. Никто не отвечал. Ни единого звука не доносилось из квартиры. Я отчаянно старался удержать мадам Массэ в вертикальном положении, но она обвисала в моих руках, как кукла.

– Мадам Массэ… а что, вашей служанки нет дома?

Она не ответила. Я вновь нажал на кнопку звонка, зная уже, что это бесполезно. Просто нужно было чем-то занять себя, пока я думал. Что делать с этой пьяной женщиной? Кому передать ее? Из-за моего отсутствия настроение всех гостей у Фергюсонов наверняка было не самым лучшим, а Салли «терзалась тайной печалью», как любила выражаться наша горничная.

Я усадил мадам Массэ на коврик под дверью, прислонив к косяку, а сам бросился вниз по лестнице, чтобы позвать на помощь консьержку. Другого выхода я не видел.

В холле первого этажа у меня защемило сердце: комната консьержки была темна. На стекле белела записка. Подойдя поближе, я прочитал: «Сегодня вечером консьержки не будет».

Мне почудилось, что тягостный кошмар вокруг меня сгущается. Как будто тебе снится, что ты болен, а когда просыпаешься, вместо того чтобы успокоиться, убеждаешься, что болен действительно. Впервые после несчастного случая я посмотрел на часы. Без десяти минут восемь.

Нелепо заканчивал я старый год! Странное дело: у меня было чувство неловкости, что все это время на мне военная форма. Происходящие события, трагические и нелепые одновременно, казались мне несовместимыми с достоинством армии, которую я представлял.

Поднявшись наверх, я нашел мадам Массэ там, где ее оставил. В той же позе. Она не спала, но как бы пребывала в некой летаргии. Ни ее сознание, ни рефлексы – ничто не работало.

– Мадам! Умоляю вас! Еще немножко…

Ее туфля со сломанным каблуком, став похожей на культю, неумолимо подчеркивала всю несуразность этой сцены.

Я снял фуражку. Когда совсем недавно тело Массэ грузили в машину «скорой помощи», я и то был спокойнее.

Из кармана норковой шубки мадам Массэ торчала сумочка. Я взял ее и раскрыл. Думаю, что при этом мое лицо залило краской стыда: я открывал женскую сумочку впервые в жизни, в какой-то мере это можно было сравнить с изнасилованием. Сумочку Салли я раскрыл только раз: тогда, когда покупал ее и хотел проверить, работает ли замочек!

Первое, что я увидел, заглянув в сумочку, – это фотография Массэ, сделанная, должно быть, уличным фотографом. На ней «моя жертва» была в строгом деловом костюме с папкой под мышкой. Он казался озабоченным, и я снова разглядел в его глазах тот блеск, который так потряс меня перед его шагом навстречу машине. Кроме фотографии в сумочке была косметика, деньги, документы и, наконец, связка ключей. Одним из них я и открыл входную дверь, торопясь поскорее затащить женщину в квартиру. Там я на ощупь нашел выключатель. Резкий свет заставил мадам Массэ зажмуриться. Затем она вяло, как только что прооперированный больной, приходящий в себя после наркоза, огляделась.

– А где же Жан-Пьер? – пробормотала она.

Я провел ее в гостиную. В гостиной было тепло, уютно. Коллекция маленьких флакончиков под мягким светом лампы заискрилась и засверкала. Мадам Массэ, бросив на пол свою шубку, спотыкаясь, добралась до широкого дивана, обтянутого желтым сатином с разбросанными по нему роскошными подушками, и рухнула вниз животом, уткнувшись лицом в подушку. Я поднял ее шубку, положил на кресло и подошел к женщине. Черное шикарное платье плотно обтягивало ее восхитительное тело; все в ней было прекрасно: линия спины, красивого рисунка возбуждающие бедра, тонкие предплечья, длинная шея с нежным пушком совсем светлых волос.

– Мадам Массэ…

И в этот момент я увидел всю сцену как бы со стороны: очаровательная женщина, лежащая на роскошных подушках, а на краешке дивана, точно лицеист, пришедший в гости к слишком красивой подруге семьи, – неуклюжий, скованный, обливающийся холодным потом американский полковник.

– Что же делать? – прошептал я.

Полумрак гостиной опьянял меня, царивший в ней запах наводил колдовские чары. Нас окружала полная тишина, было слышно, как бьется мое сердце. Я осторожно коснулся плеча женщины. Она ничего не почувствовала, оставшись совершенно безучастной к моему прикосновению.

Мне казалось, я знаю ее с очень давних пор.

– Скажите, мадам…

А впрочем, зачем настаивать? Она была в состоянии прострации, и следовало ждать.

На столе я заметил другую фотокарточку Массэ, в хрустальной оправе. На ней он снялся в теннисной форме. Этой фотографии было пять или шесть лет. Массэ смеялся, и смех изменял его лицо, делая почти неузнаваемым. Надпись, исполненная свободным и смелым почерком, пересекала белую рубашку: «Моей дорогой Люсьенн, от всего сердца. Жан-Пьер».