– Не так уж она больна, как пытается показать, – сообщила мне Чантел. – Подобные приступы приводят в ужас зрителей, они ужасны и для больных. Можно задохнуться до смерти. Но примерно через день ей станет лучше.
– Надеюсь.
– Бедная моя Анна, – засмеялась она. – Признайся, представить тебя в роли femme fatale [5] просто смешно. Правда, капитан, как говорит Эдит, «чуточку без ума от тебя».
– Чантел!
– Правда-правда. Он так на тебя смотрит, когда разговаривает с тобой. Да и ты тоже, дорогая моя. Ну ты-то, конечно, придумала его давным-давно. Ты – романтик, Анна. Знаешь, а ведь Дик Каллум тоже влюблен в тебя.
– Он хорошо ко мне относится.
– Но ты, естественно, предпочитаешь романтического капитана. Он, правда, не свободен, но может стать свободным в один прекрасный день. Она может умереть во время приступа, плюс больные легкие.
– Чантел, замолчи.
– Не думала я, что ты, Анна, относишься к людям, боящимся правды.
– Я… так… расстроена.
Ее лицо внезапно приняло озорной вид.
– Ты жалеешь, что согласилась? Думаешь, что лучше бы ты пошла работать к торговцу антиквариатом за мизерную плату? Все равно ты никогда не нашла бы его… или ее. Это судьба. То, что я попала в «Дом Королевы», потом в замок, забрала тебя. Судьба… и небольшая помощь медсестры Ломан.
– Я не говорила, что жалею, согласившись на это.
– «Час, полный жизни, Стоит века вне…» чего-то там. Не помню, Вордсворт знает.
– Приписывается Скотту; безусловно, Вордсворт написал эти стихи, но ведь это не имеет значения, правда?
– Тебе лучше знать. Смысл один и тот же. Лучше я проживу короткий яркий час (ты тоже), чем жить тусклой, скучной жизнью без опасностей и без радостей.
– Как сказать.
– По крайней мере, я дала тебе пищу для размышлений, чтобы ты смогла забыть эту свинью мисс Рандл. Но не волнуйся. Через несколько дней жена капитана снова будет на ногах. При первой возможности я переведу ее сюда обратно, чтобы ухаживать за ней, и бедный капитан сможет отдохнуть. Не сомневаюсь, она доставляет ему кучу хлопот. Но в плавании одна драматическая ситуация тут же забывается при появлении другой. Видишь, все уже пришли в себя после случая с Эдвардом-Джонни. О них почти и не вспоминают.
Ей снова удалось успокоить меня. Я сказала в порыве:
– Что бы ни случилось, Чантел, я надеюсь, что мы всегда будем вместе.
– Я все устрою, – уверила она меня. – Может вмешаться судьба, но положись на меня.
Чантел оказалась права. Через несколько дней Моник чувствовала себя так же прекрасно, как когда только ступила на борт. Она вернулась к себе в каюту рядом с Чантел, и все перестали обсуждать ее неминуемую смерть.
Иногда она выходила посидеть на палубе. Чантел приводила ее туда и сидела вместе с ней. Временами с ними сидел и Эдвард, которого то ласкали, то забывали, смотря по настроению. Он относился к этому философски.
Меня она игнорировала, хотя порой я ловила на себе взгляд ее красивых темных глаз, которые, как мне казалось, смотрели на меня задумчиво. Я гадала, собирается ли она меня уволить, когда мы приедем на ее остров. Я поделилась своими сомнениями с Чантел, но она ответила, что не в этом дело. Это мы должны решать, возвращаться ли нам или оставаться. Разве не так сказала леди Кредитон? Эдвард слишком нуждается во мне, чтобы Моник захотела от меня избавиться, а Моник не держит долго зла. Она закатывает сцены, потому что ей нравится это, поэтому она особенно благодарна тем, кто дает ей эту возможность, а я, так как капитан испытывает ко мне склонность, попадаю в эту категорию.
Но дело оказалось именно в том. Однажды Моник попросила меня присесть рядом с ней и сказала:
– Надеюсь, вы не принимаете капитана всерьез. Видите ли, он очень любит женщин. Он внимателен ко всем женщинам.
Не зная, что ответить, я запинаясь произнесла, что произошло недоразумение.
– Подобный случай произошел, когда мы ехали в Англию. На корабле плыла девушка, совсем как вы. Такая спокойная… забыла слово… скромная. Ему такие нравятся. Он любит проявлять доброту к тем, кто особо ценит его внимание.
– Не сомневаюсь, – чуть резко ответила я, – что мы все очень благодарны ему, в большей степени потому, что не привыкли к подобному вниманию.
Она рассмеялась. Позже Чантел сообщила мне, что она сказала, что я ей понравилась. Ее насмешила моя необычная манера разговаривать. Она понимает, почему в этом плавании капитан избрал меня в качестве предмета своего внимания.
– Понимаешь, – добавила Чантел, – ты не показала, что сплетни тревожат тебя. Моник не похожа на приличных английских дам. Я подозреваю, что островные нравы крайне отличаются от манеры поведения в викторианских салонах. Она приходит в ярость, потому что страстно влюблена в капитана, и его безразличие доводит ее порой до исступления. Но ей нравится, когда другие восхищаются им.
– У меня это вызывает недоумение.
– Просто ты любишь воспринимать все слишком серьезно.
– К серьезным проблемам и следует относиться серьезно.
– В этом я не уверена.
– Чантел, осталось немного времени. Все так неожиданно изменилось. Появилась какая-то атмосфера… обреченности. По-моему, с того вечера, как усыпили Эдварда.
– Обреченности? – воскликнула она.
– Понимаешь, я никак не могу об этом забыть. Я не могу избавиться от мысли, что кто-то пытался убить его.
– Этому должно быть иное объяснение.
– Капитан считает, что он взял у матери снотворное, приняв его за конфеты.
– Похоже, что так. Он – любознательный молодой человек, вечно все исследует. «Что это? А это?» А мамочкина комната для него настоящая пещера Алладина.
– Предположим, они с Джонни вышли на палубу, может, чтобы взглянуть на танцы, а он заснул, и Джонни придумал Галли-Галли…
– Ну, конечно, это все прекрасно объясняет. Если поразмыслить, это единственное подходящее объяснение.
– Хотела бы я быть такой уверенной.
– А я совершенно уверена. То же мне обреченность. Удивляюсь я тебе, Анна. Такая практичная, такая разумная!
– Все равно буду следить за мальчиком каждую минуту, пока он на моем попечении. На ночь буду закрываться.
– А где он сейчас?
– С Джонни, за ним смотрит миссис Блэйки. Она тоже чувствует себя виноватой, ведь Джонни не разрешили выходить. Теперь по вечерам мы запираем каюты на ключ, когда они ложатся спать.
– Таким образом, ночные похождения прекратятся. Ничего, скоро мы попрощаемся и с Джонни, и с его матерью, и с его тетей.
Я быстро взглянула на нее. И с Рексом тоже. Интересует ли он ее по-настоящему? Иногда мне казалось, что она что-то скрывает от меня.
Как она может так равнодушно относиться к тому, что потеряет его, когда мы прибудем в Сидней? Возможно, его будут встречать Деррингамы, потом дела и общественная деятельность затянут его в водоворот. Бедная Чантел, ее положение было столь же безнадежным, как и мое. Если Рекс пойдет против своей матери, если он сделает Чантел предложение, они будут счастливыми. Он был свободен.
Но я чувствовала, что у него слабый характер. Он привлекателен, это правда, обладает беспечным очарованием, которое гораздо сильнее проявляется у Реда. Мне он казался бледной копией своего брата.
Однако Рекс пошел против своей матери, когда отказался делать предложение Хелене Деррингам. До какой степени может дойти подобное неповиновение? Мне хотелось, чтобы Чантел доверилась мне, но ведь и я не доверилась ей. Дело в том, что я сама боюсь признаться себе в своих чувствах. Да и как я могу признаться, что безнадежно влюблена в человека, женатого на другой женщине? Я предпочитаю этого не делать.
Нам следует таиться друг от друга.
В Бомбее стояла сильная жара. Моник стало трудно дышать, и Чантел пришлось отказаться от прогулки на берегу. У капитана были в Бомбее дела, его пригласили в гости какие-то агенты компании, он взял с собой Эдварда.