Вильгельм Руст дотянулся рукой до стены и, не издав ни звука, сполз на пол. Некоторые из стоявших лицом к стене парней начали оборачиваться, но Зигмунд крикнул: «Nein!», и они опять уткнулись носом в стену. Зиглинда махнула «Люгером» и никелированным пистолетом поменьше, и ствол «Штерна» ее брата повернулся в нашем направлении.
— Vater! Vater![14] — вскричал Отто, выронив «Люгер». — Что я наделал!
Он воздел вверх руки, лицо его было искажено гневом и болью. Похоже, он был прекрасным актером.
— Пристрелите меня, — взывал он. — Пристрелите меня, как собаку!
Затем он бросился прямо к Зиглинде. Он упал на колени там, где лежал его отец, уткнул свое лицо в его тощую шею и зарыдал.
Зиглинда Штрейхер навела на него никелированный пистолет, но ее брат медленно покачал головой. Близнецы Штрейхеры начали шепотом о чем-то совещаться. Зиглинда, казалось, в чем-то колебалась, а Зигмунд настаивал. Наконец Зиглинда направилась туда, где стояли мы с Пэтти, взяла ее за руку и потащила к лестнице. У Пэтти было что-то не в порядке с координацией: она двигалась как-то неравномерно, и если бы Зиглинда отпустила ее руку, то она, возможно, упала бы. Всю дорогу к лестнице Пэтти оглядывалась на меня. В ее глазах читалась мольба о помощи…
Последним по лестнице спиной вперед медленно поднялся Зигмунд со своим «Штерном». Я подождал, пока закроется наружная дверь, и рванулся наверх.
Я остановился на верхней площадке. Освещение было очень тусклым, но я видел, что прямо передо мной что-то вырисовывалось. Очень умно, подумал я в ту долю секунды, которая у меня еще оставалась. Они пока здесь, и ждут самого первого. Потом они его подстрелят, он перекроет лестницу, и они спокойно уедут, пока все будут здесь барахтаться. Очень умно.
Я поднял руку. Мне представлялось, что у меня масса времени, хотя каждый удар моего сердца, казалось, длился целую вечность. Что-то ударило меня по руке и отбросило в сторону.
Я увидел перед собой лицо Зигмунда и провалился в темноту.
Глава 7
Переведя взгляд с кончика своего носа, я обнаружил перед собой уходящую в никуда ровную полосатую поверхность, которую частично закрывала пара глянцево сверкавших сапог. Зрелище было весьма интересным, но я подобных зрелищ уже навидался и знал, что обычно они сопровождаются для меня пульсирующей болью и здоровенной шишкой на затылке. Ровной поверхностью в полоску оказался обыкновенный пол, а сапоги принадлежали тому, кто сейчас смотрел на меня сверху вниз.
Где-то совсем рядом послышался стон. Голос был знакомым, и спустя некоторое время я осознал, что это был мой собственный голос. Я сел. В нижней части затылка молотом стучала боль.
Парень в сапогах был из тех, кто сидел тогда вместе с Отто Рустом за первым столом. У него уже был наготове для меня стакан с какой-то жидкостью, горькой и обжигающей. Парень сказал что-то, но я покачал головой. Он опять быстро и сердито заговорил по-немецки, но я его не понял.
Прошло некоторое время, прежде чем я смог подняться. Парень пытался меня поддержать, но я с достоинством, которое у меня еще осталось, отстранил его руку.
Мальчишки из Burschenschaft сбились в три группы. Первая образовала неровный круг, в центре которого находился я. Вниз по лестнице меня или отволокли, или же я скатился туда сам. Вторая группа ребят с побелевшими лицами плотно столпилась вокруг Отто Руста и его отца. Третья, самая малочисленная, окружала обнаженного по пояс малого. Его кожа блестела от пота, а по щеке змеилась красная полоса в три дюйма длиной. Это была рана от удара саблей, которая потом превратится в шрам. Несмотря на боль, парень силился изобразить на своем лице восторг.
И вдруг моя жалость к самому себе пропала. В моем деле никогда не обходилось без риска, оно всегда шло бок о бок с проломленными черепами. Я вспомнил о Пэтти. Она пошла за мной не то, чтобы очень спокойно и безбоязненно, но с доверием.
— Быстрее! — крикнул я. — Там, наверху Штрейхеры…
Мне удалось добраться до лестницы, но я опять рухнул и ощутил грубые и нетерпеливые руки человека, который помог мне подняться. Превозмогая боль и головокружение, я посмотрел вверх и увидел полного мужчину средних лет с аккуратными усиками, мягкими розовыми щечками и жидкими волосиками цвета соломы, сквозь которые просвечивала розовая кожа. Он производил впечатление очень мягкого человека, но лишь до того момента, когда вы увидели его глаза — они были темно-серыми, а их жесткий взгляд, казалось, был способен резать стекло.
— Herr Руст мертв, — сказал он мне по-английски, — а это значит, что моя работа закончена. Вы как, сами сообщите моему шефу, или за вас это сделать мне?
— Вы — человек Ферге! — вырвалось у меня. — Так где же вы были…
Уголки его плотно сомкнутых полных губ искривились в нервной усмешке.
— Если ваша голова плохо варит, воспользуйтесь моей. Он подошел к моей машине еще до того, как они вошли сюда. У меня не было повода для их ареста, да я и не собирался этого делать. Он попросил прикурить, а я не видел причины отказать ему. У него было легкое подозрение, но этого было достаточно. Он не стал наклоняться, и мне пришлось высунуться со спичкой из окна.
И он обескураженно поскреб затылок.
— Должно быть, в этот самый момент его сестра и подкралась ко мне сзади.
— Как это — ваша работа закончена? — спросил я. — Они похитили девушку-американку. Это что, не входит в компетенцию службы безопасности?
— Вильгельм Руст мертв. Штрейхеры ускользнули. Я уже передал предварительное сообщение, но сейчас Штрейхеры, скорее всего, уже выехали из Бонна и едут очень быстро. Моей задачей было проследить за вами, когда вы следили за Рустом.
— Штрейхеры хотели опять вывезти его в Восточную Германию. После того, что с ним произошло, они решили захватить девушку. Разве вы не видите, что она может сослужить ту же службу, что и он? Дочь американского майора, убитого при неясных обстоятельствах в Гармише, приезжает в Германию, чтобы отомстить. И она видит — или ее заставят увидеть это коммунисты, после того, как промоют ей мозги, — что ее отец вместе с американцами просто заигрывал с нацистами в Гармише. Вы хотите, чтобы это произошло? Он пожал плечами:
— У вас богатое воображение, Herr Драм. Но не я здесь решаю. Моя задача…
— Ну и помалкивайте, — сказал я. — В конце концов, стоит беспокоиться только о жизни ни в чем не повинной американской девушки.
— Нет, Herr Драм, девушку сюда привели вы, а не я. И до тех пор, пока вы мне не сказали, я и не знал, что Штрейхеры кого-то похитили. Я просто позвонил, чтобы их взяли и допросили, как это обычно делается в связи с убийством.
— Руста? Это сделал его сын. Он, конечно, скажет, что целился во фроляйн Штрейхер.
Я начал подниматься по лестнице. Моя голова болела так, будто я ступал ей, а не ногами.
— Может быть, вам лучше подождать, пока приедет городская полиция? — спросил меня человек Ферге.
— Поеду-ка я лучше к вашему шефу. Он на месте?
Человек Ферге улыбнулся.
— Дневная смена почему-то уверена, что Herr Ферге по ночам спит. Но мы-то знаем, как это обстоит на самом деле. Наверное, все-таки он спит днем, если спит вообще. Передайте ему, что Мюллер остался, пока приедет полиция.
Я кивнул. С лестницы я видел лицо Отто Руста. Он, сидя около тела отца, раздельно и отчетливо заклинал по-немецки:
— Я разыщу их. Отец, я их разыщу. Однако обмякшее и, казалось, лишенное костей тело оставалось бесчувственным. За долгие годы в тюрьме Шпандау Вильгельм Руст утратил свой дух, но он упрямо цеплялся за одну вещь, которая еще оставалась у него — его жизнь. Маленькое движение указательного пальца руки сына лишило его и этого…
На улице шел дождь, дома и улица мокро блестели. Я побрел, надеясь поймать такси. Собственно, никаких претензий к агенту Мюллеру у меня не было. Где бы ни была сейчас Пэтти, это была моя вина.
14
Отец! Отец! (нем.).