Никому, конечно, и в голову не могло прийти, что подобное обращение может быть проигнорировано. И действительно, руководство Комитета выразило согласие предоставить эфир, правда не в прямой трансляции, как было бы нужно с учетом общего положения и ранга выступающего.

Во всяком случае выступление Бориса Николаевича Ельцина было записано на пленку и при этом, естественно, согласовано и время выхода этой информации на экран, а затем появились первые признаки абсурда. Оказалось, что газеты не могут оперативно поместить объявление о выступлении главы Российского государства в связи с тем, что подобную информацию следует подавать в редакцию примерно за две недели до публикации. Но если информация принципиально требует предварительной обработки в течение двух недель, то каким же путем формируется выпуск последних известий, именно последних, а не двухнедельной давности?

Впрочем, когда нужно было показать явно сфабрикованную негативную информацию, то предварительные объявления следовали одно за другим, очень оперативно, без какой-либо задержки. Так или иначе, в данном случае сведения о времени выступления Председателя Верховного Совета России, за неимением других технических возможностей, распространялись изустно. Таким образом, народные депутаты, во всяком случае, получили соответствующую информацию, а представители возбужденных шахтерских районов сумели передать эту информацию по месту жительства.

Надо сказать, что в данном случае, когда речь шла о человеке, который пользуется огромной популярностью среди населения, весть о его выступлении распространилась очень быстро, и многие люди приготовились слушать. Однако в назначенный день и в назначенный час выступление Бориса Николаевича Ельцина не состоялось, и это обстоятельство вызвало массовое возмущение как в зале, так и за его пределами. Причем возмущение усилилось, когда стало известно, что выступление главы Российского государства не состоялось по техническим причинам. В зале начался шторм. В адрес руководства Гостелерадио высказывались самые острые формулировки обвинения, тогда как самым благонадежным депутатам только что и осталось призывать зал к благоразумию и сдержанности. Одним словом, обвинение было всеобщим, и в зависимости от политического спектра присутствующих определялись лишь степень и форма его выражения.

В конечном итоге под давлением левых депутатов, которые в данном случае явно задавали тон, было предложено немедленно вызвать в зал заседаний съезда председателя Гостелерадио СССР и заслушать его разъяснения по этому вопросу.

Начались поиски председателя, которого почему-то не оказалось на месте. В конечном итоге объяснение состоялось. Отстаивая позицию Гостелерадио (и не только его!), руководитель этой организации пояснил, что в общем ничего особенного не произошло, что в практике телевизионной службы подобные случаи в принципе имеют место, и что присутствующей здесь аудитории не все понятно, поскольку они не специалисты, и что речь идет действительно всего лишь о технических причинах, и что политические мотивы к этой истории не имеют никакого отношения. На вопрос о том, почему решение об отмене заранее согласованной трансляции не было доведено до сведения Председателя Верховного Совета, был получен ответ в том смысле, что эта информация была передана секретарю, а секретарь передал еще куда-то, а в какое время все это произошло, он не помнит, и в текучке такое бывает, и в этом нет ничего особенного. И в таком примерно ключе следовали ответы и на другие вопросы. И опять возникло ощущение, что эта игра совершенно нелепая, как и в случае с импичментом. На этот раз, однако, ополчился весь зал.

Теперь, помимо заявлений чисто эмоциональных, последовали уже и вполне конкретные предложения: верховной властью народных депутатов просто снять с работы этого председателя. А один из его подчиненных из числа депутатов грамотно, с чисто технической точки зрения, проанализировав заявление своего начальника, официально объявил ему о своем недоверии. В результате такого дружного давления народных депутатов могучий председатель важнейшего в стране Комитета несколько сник, в его голосе появились дружелюбные нотки, и в этот момент он чем-то напомнил бывшего Василия Ивановича Казакова, который тоже смягчился после очередной попытки его свержения.

И действительно, выступление Бориса Николаевича Ельцина в этот же день было показано по телевидению без какой-бы то ни было волокиты, хоть и без предварительного объявления в печати.

Впрочем, на этом история не закончилась. Вскоре состоялось еще одно объяснение на эту же тему. Теперь в роли старшего товарища выступил народный депутат СССР, который просто и по-отечески объяснил нам, что наши подозрения и претензии несостоятельны. Аргументы и факты ему в этой ситуации, правда, не понадобились, но ощущение глубинной правоты возникало от характерной тональности его голоса и жеста, которые в совокупности своей являли картину необычайной откровенности.

И все это опять вызывает в памяти известную фразу Бюффона: «Стиль — это человек», однако же не в истинном ее выражении, а с определенной деформацией — «Этот человек — стиль». Действительно, есть полное ощущение и видение стиля, классическим выражением которого является оратор.

И другое его выступление на совершенно животрепещущую тему, связанную с привилегиями, также не запомнилось ни содержанием, ни формой, а запомнилось именно стилем. Без аргументов и фактов он так разгладил проблему, что сначала она потеряла свою деликатность и болезненность, истончилась, а потом и вовсе исчезла, как если бы ее и не было.

Впрочем, способность прятать, зашифровывать, скрывать, засекречивать, а в крайнем случае и нивелировать проблему — это характерная черта аппарата, и аппаратная мысль в этом плане поистине виртуозна. Им есть что скрывать, а по существу они должны скрывать все. И в частности, что касается речи, произнесенной нашим гостем, то ее смысл и значение для всех депутатов были очевидны. Во всяком случае этот эпизод не имел ощутимых последствий для работы Съезда народных депутатов, и в этом смысле его можно занести в реестр локальных нелепостей.

Впрочем, локальные недоразумения в любом случае можно уладить. По крайней мере такая возможность или такая тенденция четко проявились после избрания законного Председателя Верховного Совета. Другое дело, если недоразумение носит характер всеобщий и, покоясь на традиционных фундаментах, как бы изначально призвано разрушить еще непостроенное здание. К таким нелепостям относится, на мой взгляд, уже описанный выше принцип формирования Верховного Совета России, когда избранные народом депутаты становятся выборщиками подлинных законодателей. Таким образом они без ведома и согласия голосовавших за них людей фактически передают свой мандат другому лицу. И тогда происходит следующий виток нелепостей, связанный с регламентом.

При формировании правительства на министерские посты и на должности заместителей Председателя Совета Министров нередко избираются депутаты. Причем это не какие-нибудь «ординарные» народные депутаты, заседающие на уровне съезда. Это депутаты рангом повыше — действительные, так сказать, члены Верховного Совета. И теперь, если рассмотреть этот процесс с точки зрения его демократического развития, то получается по крайней мере двойная нелепость. Сначала избиратели наделили своим доверием депутата, потом уже сами депутаты как бы передоверили своим внутренним избранникам членство в Верховном Совете, и вот после такого двойного выбора окончательный избранник тут же отказывается от мандата ради того, чтобы стать министром. Но в этом случае было бы логично вести борьбу уже с самого начала за министерское кресло, а не за парламентское, то есть идти по линии профессиональной, а не по линии общественной.

Разумеется, такие варианты в отдельных случаях исключить нельзя. На мой взгляд, однако, в случае возникшей острой государственной необходимости только Председатель Верховного Совета может представлять народного депутата, тем более члена Верховного Совета, на должности, связанные с потерей депутатского мандата.