Будущая моя бабушка, к счастью, устояла перед всеми идеологическими соблазнами. Политика ее не интересовала, а общественную деятельность она бесконфликтно соединяла со светской. Брат любил упрекать ее в «мещанском ханжестве» и «двойной морали». Но именно благодаря ему она познакомилась с левыми из варшавских «непокорных».
![В саду памяти i_007.jpg](https://litlife.club/books/231274/read/images/i_007.jpg)
Особенную активность Янина развила в известных бесплатных читальнях Варшавского благотворительного общества, где на общественных началах библиотекарями работали молодые люди из интеллигентских кругов. В эту деятельность ее втянула руководительница читальни на Дзельной улице, жена доктора Оппенгейма. Сама улица граничила со Смочой, Генсёй и Мурановской. Именно тут проводил свою агитацию Макс — в районе, где проживала исключительно еврейская беднота, она-то и составляла основную читающую публику. Роль юной библиотекарши состояла в том, чтобы дать пришедшему нужную книгу и пояснить, чем она полезна. Получатели были на редкость восприимчивы, эмоциональны и благодарны за подробные разъяснения. Янина очень любила свою работу и посвящала ей все воскресные утра.
Но наряду с этим она охотно предавалась развлечениям, которые ей предлагала мать. Вместе они посещали театры, музыкальные вечера и благотворительные балы. Весной ездили на дрожках по Уяздовским аллеям, постоянно бывали на летних концертах в Швейцарской долине. «Посещения» требовали туалетов. И бегали обе по магазинам мод, где выяснилось, что у Юлии, матери девятерых детей, выглядевшей в свои пятьдесят старухой, безупречный вкус: выбранные ею для дочери фасоны платьев всегда вызывали всеобщее восхищение. Янина в кругу своих знакомых пользовалась репутацией одной из самых элегантных девушек, и даже поэт Казимир Тетмайер — кумир пансионерок, когда-то с румянцем на щеках читавших его любовные опусы, увидав ее в Швейцарской долине, закричал с волнением: «Эта! Эта! Посмотрите на нее. Только эта! Я непременно должен с ней познакомиться!»
В своей красной пелерине она производила на мужчин фурор. В Музыкальном обществе, на одном из концертов по средам, в нее с первого взгляда влюбился какой-то немец, приехавший из Вроцлава. Он разыскал общих знакомых и через них просил позволения посетить их. Осмотрительная мать, прежде чем дать согласие, послала во Вроцлав к родственникам умершего мужа письмо с вопросом, что это за незнакомец. Ответ заинтриговал: Ein feiner musikalischer Herr, vielfacher Millionar[26]. Итак, одним воскресным утром Юлия пригласила его на чай, заручившись предварительно согласием дочери. Но та, не предупредив о своих истинных намерениях, как обычно по воскресениям, пошла в читальню на Дзельной. А потом пыталась оправдаться, что, де, ее еженедельное обязательство гораздо важнее бесед с незнакомым человеком, с которым, как она говорила, у нее не может быть ничего общего.
![В саду памяти i_007.jpg](https://litlife.club/books/231274/read/images/i_007.jpg)
Музыкальное товарищество возникло в ее жизни еще раз. Одним осенним днем 1898 года почтальон принес на Крулевскую запечатанный конверт. В нем лежали два билета на ближайший в среду концерт. И письмо от Камилки, которая писала матери, что, вопреки тому, что та так и не дала своего согласия, уезжает в Цюрих. Что не может отказаться от своих планов, они для нее — дело всей жизни. Средства на поездку она достала, продав золотую медаль, полученную за экзамены на аттестат зрелости, блестяще когда-то ею сданные. Устроится собственными силами. Из дома ей помощь не нужна, она просит прощения за самовольный поступок, уверяет в своей любви и выражает надежду на понимание. Присовокупляет к этому два билета на концерт, о которых накануне говорила мать. Купила их по дороге на вокзал.
Надо отдать должное: Юлия была женщиной великодушной и рассудительной. Довольно быстро она примирилась с решением дочери и поспешила с материальной поддержкой. Позже стала очень ею гордиться, и в последние годы жизни, когда Камилка уже работала врачом в Мюнхене и Берлине, немало времени проводила с ней за границей.
Выехав в Цюрих, Камилла тотчас же включилась в политическую деятельность, вступила в молодежную секцию Заграничного союза польских социалистов. Вскоре, закончив учебу в Варшаве, в Швейцарию приехал стажироваться Лютек. Пользуясь пасхальными каникулами, оба вернулись в Варшаву и приняли участие в первомайской демонстрации. Царская полиция, как всегда, перекрыла движение участникам, но задержанных сразу не арестовали, а только проверили документы. Тут как раз и записали данные обоих Горвицев. Опасаясь ненужных последствий, вечером они уехали в Цюрих. А на следующий день на Крулевскую заявилась полиция с приказом арестовать «бунтовщиков». Не застав их дома, забрали с собой Юлию. Близкие были напуганы. Опасались, что далеко уже немолодая женщина после ареста тяжело заболеет. Освободить ее из тюрьмы ратуши удалось лишь спустя несколько дней. Сетованиям и сочувствию не было предела. Юлия, однако, нисколько не сокрушалась по поводу возникшей несправедливости. Наоборот, и она почувствовала себя «бунтовщиком».
Она призналась, что, когда демонстрация проходила по Крулевской под окнами ее дома, в сторону Театральной площади, и она услыхала: «Да здравствует свобода! Да здравствует братство! Долой власть капитала! Долой эксплуатацию!» — а среди красных знамен разглядела своих детей с алыми гвоздиками в петлице, то забыла, что сама капиталистка и эксплуататорша. Она пришла в неописуемый восторг, сорвала со стола в гостиной красную скатерть и стала из окна размахивать ею, как знаменем.
Портрет Янины, в красной пелерине, пропутешествовал по разным салонам. Висел он и на улице Окульник, где его героиня была уже моей бабкой. В 1940 году портрет повесили в комнате дома на площади Старого Мяста в Варшаве. До войны там размещалась типография издательства Мортковича и склады. После первых же налетов, сорвавших с дома на улице Окульник крышу, мы переехали на Старе Място вместе со всем нашим скарбом. Бабка очень старательно обустраивала новое жилище: развесила картины, привела в порядок книги, расставила памятные вещицы на ясеневых столиках. Была убеждена, что тут мы спокойно переживем войну, и считала, что пока живется, жить надо, окружая себя красотой. Через пять месяцев нам пришлось оттуда спешно бежать, прятаться от немцев по разным укрытиям, жить в условиях, весьма далеких от ее эстетических пристрастий. А во время восстания портрет на Старом Мясте сгорел вместе со всем семейным имуществом. И следа не осталось. Ни одной репродукции или фотографии. Пусть же хоть тут появится, на страницах этой книги — как тень своего бытия.
![В саду памяти i_009.jpg](https://litlife.club/books/231274/read/images/i_009.jpg)
Бледный призрак, легкая тень
Грустно, как подумаешь, старики любят рассказывать о своем прошлом, а молодые, если и согласятся послушать, будут невнимательны, запомнят немногое, не поинтересуются подробностями и тотчас же постараются выкинуть все из головы. Понять не могу, почему в молодости я погружалась в собственные дела, вместо того чтобы втягивать бабушку в разговоры, не располагала к откровенности, не записывала тех случаев, из которых складывалась ее личная жизнь, становясь одновременно частью истории, культуры, литературы. Сегодня от этих рассказов остались лишь смутные образы. А хочется сделать их контуры более зримыми, заполнить фон красочными деталями. Но, увы, слишком поздно.
Сожалею, например, что так мало знаю об одной довольно сентиментальной истории, которая произошла летом 1899 года. В тот год Закопаны преобразились в некий привилегированный литературный салон еп plein air[27], в котором почти все до единого, кто заслуживает чести именоваться мозгом общества, представляли собой видного деятеля… Каждый десятый, которого можно было встретить на Крупувках, был какой-нибудь знаменитостью, — писали в краковском «Часе». Сотрудник «Revue des deux mondes», создатель «Флорентийских вечеров» — старый Юлиан Клячко проводил в Закопанах время в трехколесной каталке, подталкиваемой прислугой. Тут отдыхал с детьми Генрих Сенкевич, поглощенный работой над «Крестоносцами», Леон Вычулковский[28], Теодор Аксентович[29], Люцьян Рыдель[30], Стефан Жеромский. Это был год апогея Молодой Польши[31]. И Закопаны кишмя кишели декадентами. На террасе модной кондитерской у Плонки можно было встретить молодого поэта Ежи Жулавского, начинающего драматурга Мачея Шукевича, Тадеуша Бой-Желеньского — тогда еще студента медицины. В центре внимания, как обычно, — Дагны и Станислав Пшибышевские[32]. Все говорят только о них, что невероятно задевает Сенкевича.
26
Этот господин — тонкий знаток музыки и мультимиллионер (нем.).
27
На пленэре (франц.).
28
Леон Вычулковский (1852–1936) — польский художник и график, видный деятель культуры.
29
Теодор Аксентович (1859–1938) — художник, член товарищества «Искусство», автор жанровых и символических картин.
30
Люцьян Рыдель (1870–1918) — автор лирики, исполненной настроений, сказок, исторических трагедий, повестей из античных времен.
31
Молодая Польша — период 1890–1918 гг. в истории польской литературы и искусства, называвшийся еще польским модернизмом с характерным для него обращением к традициям романтизма, патриотическим идеям.
32
Станислав Пшибышевский (1868–1927) — видный и очень в свое время модный польский писатель, один из первых экспрессионистов в европейской литературе. Писал по-польски и по-немецки. Его жена Дагны (1867–1901) — норвежская пианистка и писательница, сыграла заметную роль в жизни богемы Берлина и Кракова.