Так впятером мы и влезли в «ауди»… Степан, я с женой и дочки. Думал, при них не посмеют, дети все-таки. А когда свернули с трассы в переулок, этот змееныш вдруг тормознул так, что шейные позвонки хрустнули. Опомниться не успели, как отовсюду хлынули кавказцы, все с оружием. Только и успел заметить Георгия с автоматом. И надо же было место выбрать – словно не я, а они в Баланцево родились и выросли. Там в рабочее время ни души, сонное царство. И когда только он успел своим дать сигнал, что не пустые едем?
– Э-э, Геннадий Кузьмич, вам ли с этими волками тягаться? У Хутаева-младшего в приемнике машины вмонтирован и передатчик с приличным радиусом действия. Все, о чем вы говорили в машине, Хутаев-старший слышал, как если бы сидел шестым в салоне.
– Кто бы мог подумать?! В общем, моих вышвырнули и привезли меня опять к Хутаеву. О билете я не очень беспокоился, думал, пускай берут, собаки. Жена кинется в милицию, а там и я не задержусь. Только отпускать меня они не торопились. Завели во двор, Георгий и говорит громиле, что с ними был: «Завяжем мальчику глазки?» Нашли пацана! А тот щенок, Степан, хохочет: «Зачем, папа? Может, лучше вообще выколоть? Какой с него толк?..» Жена Хутаева на крыльцо вышла, смотрит, как меня под собачью будку запихивают. Спустили в погреб, за обе руки к трубе пристегнули – ну, значит, и… объяснили…
– Что значит – объяснили, Геннадий Кузьмич?
– Ну, это… изнасиловали. – Последнее слово Сидоров произнес едва слышно.
Капитан сочувственно кивнул.
– В утешение могу сказать только, что преступники уже задержаны и неминуемо понесут наказание. Вам, к сожалению, придется пройти процедуру медэкспертизы. Надеюсь, что после приговора суда оба Хутаевых будут чувствовать себя куда хуже вас. Тем более, что попадут они в разные колонии: Степан несовершеннолетний, и со статьей «мужеложство» не миновать ему быть «опущенным». Так вы говорите, оба – отец и сын?
– Да, – Сидоров побагровел. – Первым Георгий, он еще Степана подзадоривал, мол, свежачок. Ох, не могу, мутит…
– Успокойтесь, все это позади. Теперь их черед пришел. Уж Степе Хутаеву точно достанется. На малолетке плюют на покровителей воли, и он как огня боится падения, знает от отца, какая жизнь ждет «опущенного». Стоило мне на полчаса завести его в камеру к нашим стервецам и деликатно объяснить что к чему, как он пулей вылетел оттуда, и тайник под собачьей будкой немедленно обнаружился. Степа выбрал, как ему показалось, меньшее зло: отцовский гнев. Хотя в нашем случае это тождественно гневу блатного мира. Так что, несладко придется юному джигиту. Уж поверьте моему богатому опыту: не нарушать закон – во всех отношениях выгодно. Когда приходит время расплачиваться, о мимолетных удовольствиях просто забываешь. Хотя… в принципе всегда есть возможность остановиться… Так где, Геннадий Кузьмич, вы говорите, взяли так и не принесший счастья лотерейный билет?
Сидоров долго молчал, время от времени скорбно вздыхая. Капитан сидел смирно, изредка остро поглядывая на беднягу. Наконец Геннадий Кузьмич, смущаясь, сбивчиво начал:
– Да я, собственно, врать и не собирался. Ну не украл же я его в конце концов! Купил костюм в комиссионке. Пиджак дома до сих пор висит, а брюки… там, в подвале остались. Кому они теперь нужны… Спасибо вам, товарищ капитан, выручили. А то уж и не знаю…
– Не отчаивайтесь, Геннадий Кузьмич. В конечном счете все не так плохо. Вы ведь человек честный, и у вас все образуется. А с билетом с этим… должен вас огорчить, но выигрыш скорее всего вам не удалось бы получить. Так что, плюньте вы на эту «волгу». Лишний раз можно убедиться, что чужое добро счастья не приносит. Так в какой, говорите, комиссионке?..
* * *
Работа с комитентскими карточками много времени не заняла. Из весьма небольшого количества темных мужских костюмов-двоек за последние дни в магазин был сдан всего один и в тот же день продан. Причиной этому были и весьма доступная цена, и неприхотливый вкус Сидорова.
Знакомая фамилия в списках сразу привлекла внимание Шиповатова. Он хмыкнул, отодвинул бумаги и стал собираться…
Заместитель прокурора без малейших колебаний подписал санкцию, хотя и казался несколько удивленным таким поворотом событий. Неисповедимы пути следствия, и вели они в дом, где проживали люди в высшей степени положительные. Это, однако, Бережного не смутило. В этот момент он испытывал только жгучее любопытство. Еще в детстве любовь к приключениям и желание быть в центре событий подталкивало юного Андрея Михайловича к скорым решениям, так что, ему даже и на ум не пришло попытаться переложить бремя ответственности на плечи начальства.
* * *
В отличие от Андрея Михайловича, старейший судмедэксперт Лев Вольфович Брайнин, которого ничто в жизни уже не могло удивить, в особенности, в криминальной сфере, сегодня охотно уступил бы свое рабочее место кому-нибудь из коллег помоложе. Он чувствовал себя отвратительно. Ломило затылок – опять поднялось давление, глаза были словно засыпаны песком. Однако смены у Льва Вольфовича не предвиделось. Потому возиться с потерпевшими, будь то живые или мертвые, ему приходилось самому.
* * *
Весть о случившемся с Сашей Абуталибовой всколыхнула Баланцево. Как это всегда бывает в небольших городах, «устный телеграф» срабатывал моментально. И чем хуже новость, тем быстрее достигала она ушей взбудораженных жителей, вселяя в них ужас. С некоторых пор Баланцево уже стало привыкать к чрезвычайным событиям. Но тут трагедия случилась в семье известного всем и полюбившегося Налика Назаровича Абуталибова, «хирурга Божией милостью», виртуозно проведшего не одну операцию, за исход которой не ручались и столичные медики.
Шиповатову не приходилось обращаться к Налику Назаровичу как к врачу. Но отклики его пациентов были так восторженны, что, вольно или невольно, вокруг Абуталибова витал ореол исключительности. О выдающихся способностях Абуталибова неоднократно упоминал и начальник райотдела. Вскоре после переезда в Баланцево Абуталибов удачно сделал операцию на щитовидной железе мужу дочери Сидора Федоровича, не только сохранив парню жизнь, но и полностью восстановив здоровье. С этого дня подполковник не упускал случая отозваться о хирурге с искренним восхищением. И тем более неприятно было Сидору Федоровичу именно в эту горькую минуту отказывать Налику Назаровичу в просьбе.
Разговор шел в кабинете начальника райотдела. Подполковник безуспешно пытался усадить Абуталибова в кресло, но тот упорно оставался стоять. Лицо его словно спеклось и потемнело от внутреннего жара, бескровные губы сжались в тонкую, как лезвие, линию. Каждое слово давалось мукой.
– Сидор Федорович, я прошу вас, как никого и никогда не просил. Я не могу допустить, чтобы чужой человек трогал тело моего ребенка. Ее мать, моя первая жена, погибла под машиной, когда Саше было три года. Я и в Саше видел только ее образ – первой возлюбленной. Вы говорите, она в письме обращается к матери? Кто ее так запугал? Почему не ко мне? Ведь она всегда для меня была самая лучшая, она – это я сам… Эх, – Абуталибов бессильно уронил руки, – вот Иван Зурабович – тот бы понял. Ну зачем это, когда и душа, и тело чисты?..
Отказывал подполковник с болью в сердце. Не будь он таким заскорузлым педантом, может, и рискнул бы пойти на нарушение, но обстановка в районе сложилась такая, что всякое лыко могли вставить в строку. Милицию клевали со всех сторон – правые и левые, – и рисковать он не мог…
* * *
Сноска в меню «Ахтамара», гласящая, что мясо в ресторан доставляется свежайшее, специально для гурманов, не обманывала. Владелица батальона нежных нутрий, превращаемых в ресторанчике в отменные блюда, как всегда в это время, вышла из мощной двери «Ахтамара» легкой походкой, еще более грациозной и уверенной, чем у старшей сестры.