Изменить стиль страницы

В порыве благодарности Амелия упала на колени перед доктором, который тотчас поднял ее и усадил в кресло. Затем, успокоившись немного, она сказала:

– Ах, благородный друг мой, мне необходимо сказать вам еще об одном обстоятельстве, требующем вашего совета и помощи. Мне стыдно, что я доставляю вам столько хлопот, но ведь мне не к кому больше обратиться; кто же еще способен помочь мне в таких условиях, как не вы?

Доктор выразил готовность выслушать ее; и голос, и лицо его были исполнены живейшего участия. Тогда Амелия сказала:

– Ах, сударь, этот гнусный полковник, о котором я уже вам прежде рассказывала, нашел какой-то повод для ссоры с мужем (упомянуть истинную причину ссоры она не сочла уместным) и прислал вызов на дуэль. Письмо вручили мне вчера вечером уже после ареста мужа, поэтому я распечатала и прочла его.

– Покажите мне его, дитя, – сказал доктор.

Амелия чистосердечно призналась, что бросила его в огонь.

– Но я помню, что полковник назначал мужу встречу сегодня утром в Гайд-Парке, чтобы драться на шпагах и пистолетах.

– Успокойтесь, дорогое дитя, – воскликнул доктор, – я позабочусь о том, чтобы не допустить беды.

– Но, дорогой сударь, примите в соображение, что дело это очень деликатное. Ведь необходимо оберечь не только жизнь моего мужа, но и его честь.

– А также еще и его душу, которую следует ценить более всего другого, – перебил доктор. – Честь! Какая нелепость! Разве может честь предписать человеку, чтобы он ослушался непреложных велений своего Создателя в угоду обычаю, установленному кучкой тупиц, – обычаю, который основан на ложно понимаемых принципах добродетели, полностью противоречит ясным и безусловным предписаниям религии и очевиднейшим образом предназначен открыто оправдать убийц и защитить их на путях наглости и злодейства.

– Все, что вы сейчас сказали, совершенно справедливо, – воскликнула Амелия, – но ведь вам известно, доктор, каково на сей счет мнение общества.

– Вы говорите глупости, дитя мое, – возразил доктор. – Чего стоит мнение общества, коль скоро оно противостоит религии и добродетели? Но вы неправы и в другом, потому что это вовсе не мнение общества, а мнение бездельников, невежд и распутников. Не может быть, чтобы подобное мнение разделял хоть один здравомыслящий человек, серьезно придерживающийся заповедей нашей веры. Это ложное мнение находило преимущественно поддержку у сумасбродных женщин, которые, то ли по причине крайней своей трусости и желания заручиться защитой, то ли, как считает господин Бейль,[376] по причине крайнего своего тщеславия, всегда склонны были поощрять всякого рода фанфаронов и убийц и презирать всех скромных и здравомыслящих мужчин, хотя именно они оказываются нередко по натуре своей не только людьми более достойными, но и более храбрыми.

– Доктор, – сказала Амелия, – я никогда, как вы знаете, не осмеливалась спорить с вами; ваше мнение всегда было для меня источником мудрости, а слово – законом.

– Разумеется, дитя мое, – подхватил доктор, – я знаю, вы достойная женщина, но все же должен вам заметить, что именно это желание тешить свое тщеславие геройскими подвигами мужа старик Гомер сделал отличительным качеством скверной и безнравственной женщины. Он рассказывает, как Елена упрекает своего возлюбленного, который оставил поле боя и уступил победу Менелаю, – и, похоже, сожалеет о том, что покинула супруга, оказавшегося во время поединка лучшим дуэлянтом из двух;[377] но насколько же в ином свете представляет Гомер нежную и целомудренную любовь Андромахи к благородному Гектору! Андромаха умоляет Гектора не подвергать себя опасности даже в справедливом деле.[378] Это, конечно, слабость, но столь подкупающая! – она подобает истинно женскому характеру; однако женщина, которая из героического тщеславия (да-да, именно так) способна рисковать не только жизнью, но и душой своего мужа на дуэли, – это чудовище, и изображать ее следует не иначе, как в облике фурии.

– Поверьте, доктор, – воскликнула Амелия, – этот обычай никогда не представлялся мне прежде в столь отталкивающем свете, в каком вы справедливо его обрисовали. Я стыжусь того, что наговорила вам сейчас по этому поводу. И все-таки пока в обществе придерживаются на этот счет именно такого мнения, человек будет склонен приноравливаться к нему, тем более, что мой муж – офицер. Поэтому, если вопрос можно как-нибудь разрешить без ущерба для его чести…

– Опять честь! – вскричал доктор. – Я не потерплю, чтобы этим благородным словом столь гнусно и варварски злоупотребляли. Я знавал кое-кого из этих людей чести, как они себя называют, и это были самые отъявленные негодяи на свете.

– Хорошо, простите меня, – проговорила Амелия, – в таком случае пусть это называется репутацией, если вам угодно, или каким-нибудь другим словом, которое вам больше по душе; ведь вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – воскликнул доктор, – и очень много лет тому назад это понимал Вергилий. В следующий раз, когда вы увидите свою приятельницу миссис Аткинсон, спросите ее, что внушило Дидоне страсть к Энею?[379]

– Ах, сударь, – взмолилась Амелия, – не смейтесь надо мной так немилосердно; подумайте, где сейчас мой бедный муж.

– Он там, где я намерен вскоре с ним повидаться, – ответил доктор. – А вам тем временем надлежит как следует уложить все свои вещи и приготовиться к завтрашнему путешествию, потому что если вы достаточно благоразумны, то не позволите мужу ни одного дня остаться в этом городе… а посему принимайтесь укладываться.

Амелия пообещала ему тотчас приняться за дело, хотя она, разумеется, не нуждалась ни в каких приготовлениях к отъезду: ведь поместившись в карете, она тем самым помещала в ней все, что у нее было. Однако она сочла за лучшее не посвящать в это обстоятельство доктора, потому что, хотя он и был сейчас достаточно благодушно настроен, она не решалась еще раз рискнуть вывести его из себя.

Доктор отправился затем в Грейз-Инн Лейн, Амелия же, как только осталась одна, задумалась над тем, что ей невозможно отправиться в путешествие, не имея в запасе хотя бы одной чистой сорочки. Поскольку у нее оставалось еще семь с половиной гиней, она решила, наконец, вновь посетить своего знакомого процентщика и выкупить из заклада хоть что-нибудь из одежды Бута и своей собственной; разумеется, речь шла лишь о самых необходимых вещах, без которых они не могли уехать из Лондона хоть в сколько-нибудь приличном виде. Это свое решение она и осуществила незамедлительно.

Едва она завершила расчеты с процентщиком (если только человек, ссужающий деньги под тридцать процентов, заслуживает это имя), он осведомился у нее:

– Скажите, сударыня, знаком ли вам человек, который был здесь вчера, когда вы принесли мне портрет?

Амелия ответила отрицательно.

– А вот вы, сударыня, – сказал процентщик, – вы ему знакомы, хотя он и не узнал вас, когда вы были здесь: ваше лицо было почти закрыто капюшоном плаща; но как только вы ушли, он попросил разрешения взглянуть на портрет – и, признаюсь, я разрешил, не видя в том особого вреда. Едва он взглянул на него, как тотчас воскликнул: «Боже мой, да ведь это ее портрет!» Потом он спросил меня, знаю ли я вас. «Да нет, – ответил я, – эту даму я впервые вижу».

Что касается последнего, процентщик (что несколько свойственно людям его профессии) слегка отклонился от истины; на самом деле на вопрос посетителя, знакома ли ему эта дама, он ответил, что это одна несчастная, впавшая в нищету женщина, которая накануне заложила у него всю свою одежду, «и я полагаю, – добавил он, – что этот портрет – последнее ее достояние». Мы сочли уместным сообщить читателю эту деталь, поскольку она может оказаться впоследствии весьма существенной.

вернуться

376

Бейль Пьер (1647–1706) – философ, автор «Исторического и критического словаря» (1697–1702). Пассаж, на который ссылается доктор Гаррисон, находится в статье о герцоге Гизе; в английском издании, которым мог воспользоваться Филдинг, см.: Bayle P. A general Dictionary, historical and critical. L., 1734–1741. Vol. 5. P. 643.

вернуться

377

Герой Филдинга, видимо, имеет в виду строки 426–441 из III песни «Илиады». В «Истории Тома Джонса…» Филдинг тоже указывает, что упреки Париса в трусости служат подтверждением мыслей Бейля о женском тщеславии (IV, 13).

вернуться

378

См.: Илиада, VI, 405-39.

вернуться

379

См.: Вергилий. Энеида, IV, 1, где Дидона признается, что полюбила Энея за доблесть.