Дверь сразу скрипнула, словно тот, кто за ней стоял, только и дожидался, когда его позовут. Мстислав Мстиславич удивленно покосился на вошедшего. Это был галицкий знатный муж, боярин Глеб Зеремеевич. Когда успел сюда приехать? И зачем?
— Доброго здоровья, князь, — ласково произнес боярин и весь пошел морщинами от сострадания. — Не сердись на меня, что приехал. Как мы узнали, что занедужил ты, — я сюда скорей. Дела все бросил. Сам ведь знаешь — ты не чужой нам.
Мстислав Мстиславич все-таки сумел приподняться повыше и от сделанного усилия отдыхал, слушая боярина и наблюдая за черными кругами, что медленно уходили куда-то. Чтобы не выглядеть перед боярином совсем беспомощным, собрал все силы, протянул руку к небольшому столику у изголовья, взял чашу с питьем, глотнул немного и поставил обратно, сумев не пролить ни капли. Едва ли не с гордостью посмотрел на Глеба Зеремеевича.
— Не чужой вам, значит… Погоди, скоро совсем своим стану, вот только поднимусь. Простудился я, видно.
— Дай-то Бог, дай-то Бог… Поднимешься, князь, не сомневайся. Уж так все рады будут, уж так рады… А ты не приехать ли к нам хочешь?
Последние слова боярина были не такими уже ласковыми. Мстислав Мстиславич это заметил и был доволен, что заметил. Беспокоится Глеб. Это Судислав его сюда послал. Друзья задушевные — все вынюхивают, все выведывают. Обвели вокруг пальца, а теперь боятся, как бы им отвечать не пришлось.
— Скоро все узнаете, — как бы небрежно бросил князь, желая показать, что разговора, нужного Глебу Зеремеевичу, не будет. — Ты вот что, боярин… Пойди-ка, найди мне Никиту, мечника моего. Пришли сюда. А сам ступай. Устал я что-то, посплю, наверное. Сейчас что — утро или вечер?
— Утро, князь. До полудня далеко еще.
— Никите скажи: если спать буду — пусть разбудит меня. Все, иди, боярин. Слышал, что тебе говорю? Сам найди Никиту или вели кому-нибудь.
— Слышал, слышал. Все исполню, княже.
Откланявшись, Глеб Зеремеевич ушел, закрыл за собой дверь. Мстислав Мстиславич с облегчением откинулся на подушки. Беседа с хитрым боярином, казалось, пробудила в нем какие-то дополнительные силы, и он почувствовал себя лучше. Кто знает — может быть, ему и нужно черпать силы в борьбе со злом? И с постели его поднимут не припарки и травяные настои, а новая война, которая будет вестись за установление справедливого порядка?
Много глупостей успел наделать Мстислав Мстиславич за эти годы, много несправедливостей.
После того позорного поражение на речке Калке будто вся жизнь поломалась. Уезжал на войну полным надежд, бодрости, силы. Вернулся искалеченным — да не телом, что можно было еще простить себе, а — душой. Какая-то часть души — может, и лучшая — осталась навеки там, в приднепровских степях.
Вернулся — на людей смотреть не хотелось. Все казалось Мстиславу Мстиславичу, что над ним посмеиваются. Да что там — так оно и было, конечно. И смеялись у него за спиной, и презирали его. Вынести такое ему было еще, пожалуй, тяжелее, чем поражение в битве. Неделями из дворца никуда не выезжал, по улице проехать — и то было стыдно.
Когда знаешь, что стал всеобщим посмешищем, поневоле сделаешься подозрительным. И, как обычно бывает, подозреваешь не тех, кого следовало бы.
С любимым зятем, князем Даниилом Романовичем, другом и боевым соратником, едва-едва не поссорился насмерть. Даже и поссорился, и до небольшой войны дошло дело, но тут у Мстислава Мстиславича хватило ума понять, что затеял он дело неправедное, поддался клевете, — и помирился. Даниил с радостью раскрыл Мстиславу Мстиславичу объятия. Не зять, а чистое золото. Все простил тестю, всю его глупость старческую — все, что другой на его месте не простил бы никогда.
А ссора та вышла по такому глупому поводу, что и вспоминать стыдно. Князь бельзский, Александр, отчего-то зачастивший в Галич, стал напевать на ухо князю Мстиславу Удалому, что, мол, зять его, сговорившись с ляхами, замышляет убийство тестя. Ни больше ни меньше как именно убийство.
Мстиславу Мстиславичу плюнуть бы в бесстыжие глаза князя Александра. Не плюнул — поверил ему! Потом, уже вспоминая, как все было, удивлялся: ведь видно же было, что врет! И поверил.
Во-первых, Александр был давним врагом Даниила. И, зная лукавую душу Александра, нетрудно было догадаться, что мысль отомстить Даниилу Романовичу не могла не сделаться главной в его жизни. Ляхов приплел! Ну да, с герцогом Лешком Даниил поддерживал дружеские отношения. Ну, а как иначе? Соседи ведь. И от Мстислава Мстиславича зять этого союза не скрывал. А дружба с герцогом, по сути дела, и была в лживых устах Александра единственным доказательством того, что Даниил замышляет убийство.
На Калке, между прочим, князя Александра не было. Не пошел тогда в поход, отговорившись болезнью. Отделался небольшим отрядом под началом старенького сотника. Весь этот отряд, конечно, лег костьми — никто не вернулся.
Мстислав Мстиславич, поверив Александру, ничего не придумал лучшего, как отнять у зятя часть его владений. Вместо того чтобы вызвать Даниила к себе и расспросить хорошенько — отправил полк к Владимиру-Волынскому: договорились тогда с Александром вдвоем действовать против Даниила Романовича.
Зять оказался молодец! И Мстиславов полк прогнал, и Александру досталось. Князь бельзский, однако, все не успокаивался, требовал от Удалого новой поддержки. И Мстислав Мстиславич, подогреваемый клеветой, а также обидой за поражение своего полка, подумывал уже о том, чтобы нанять половцев и устроить с Даниилом настоящую войну — с осадами, с битвами в широком поле. Но тут приехал в Галич от князя Александра приближенный его боярин Ян якобы с новыми сведениями о злоумышлениях Даниила — и такую понес ложь, такую несуразицу, что, слушая его, Мстислав Мстиславич сразу понял: врет. И если сейчас врет князь Александр, то неужели раньше правду говорил? Прямо глаза раскрылись.
Послал Удалой гонцов к зятю, позвал его к себе. Даниил приехал — без дружины, без войска. Повинился перед ним Мстислав Мстиславич, и с тех пор никаких разногласий у них с зятем не было.
А ту обиду, которую Удалой нанес Даниилу, не дав ему по закону принадлежащего Галича, он исправит. Вот встанет на ноги — и исправит. И все опять будет хорошо.
Князь прикрыл глаза, представляя себя, какой радостный день будет, когда он посадит зятя на столь желанный ему галицкий стол. Праздник будет — на всю землю. Надо и князей отовсюду позвать — пусть знают, что на галицкой земле появился новый могущественный владетель. Заодно можно будет и недругов своих поточнее определить: кто на праздник не приедет — от того в будущем и ждать всяких козней.
Времени после ухода боярина Глеба Зеремеевича прошло достаточно, а мечник Никита все не появлялся. Князь ждал его. Он хотел отправить Никиту во Владимир-Волынский с поручением. Здесь, в Торческе, Никита был, наверное, самым надежным для Мстислава Мстиславича человеком. Ему одному мог доверить князь тайное поручение: передать Даниилу, что собрался готовить поход на Галич. И еще лучше — позвать бы Даниила сюда, в Торческ. Об этом замысле до поры, кроме них двоих, никто не должен знать.
Уж Даниил-то Романович с Галичем справится, сумеет Тамошних бояр поприжать. Мстислав Мстиславич вот не смог. И зла им никакого не чинил, и за то, что уграм помогали в свое время, не наказывал. Что там — не наказывал, не поминал даже никогда об их вине. Какого им еще рожна надо было? Жилось им под князем не хуже, чем под королевичем Коломаном, а вот — зачем-то пустили слух промеж себя, что хочет, мол, Мстислав Мстиславич их всех схватить и продать половцам! Даже цену называли, сколько-то там за голову. Боярин Жирослав этот слух пустил, а все остальные поверили. А разве кто из них не знал, что Удалому всю его жизнь ни золота, ни серебра не нужно было? Военную добычу — и ту делил между дружиной своей да жителями. И, зная это, поверить, что хочет Удалой обогатиться, продавая их боярские головы? В бреду пьяном могло такое в их головы прийти.