Войско вот-вот должно было выступать, так решили князья, согласившись с предложением Мстислава Мстиславича. Продвинуться по степи как можно дальше от русских рубежей было важнее, чем потерять еще неделю, дожидаясь, пока подойдут из самых отдаленных уделов последние полки.
Дозоры, посылаемые в степь — и русские и половецкие, — возвращались с одними и теми же известиями: никого не встретили за два дня пути, все дороги были свободны, татарами и не пахло. Эти известия не успокаивали, а почему-то тревожили Мстислава Мстиславича, и тревога эта заставляла его торопиться с выступлением. Отсутствие врага в обозримой близости походило на воинскую хитрость: ведь половцы рассказывали, что зимой видели татар недалеко отсюда. А что татары знали о собравшемся на них русском войске — в этом никто не сомневался. Почему же они не приближаются, если их сила столь велика, как ее расписывают?
Они не приближались — их словно и не было в степи. В этом случае Мстиславу Мстиславичу казалось еще опаснее ждать и бездействовать: татары могли воспользоваться тем, что Русь стянула все войска в одном месте — и напасть на беззащитные города, обойдя противника стороной. На самом деле, конечно, не могли — движение их не осталось бы незамеченным. Но Мстислав Мстиславич такие опасения высказал — а на князей подействовало.
В самом начале мая громадное ополчение начало сниматься. На ладьях по воде и сухим путем вдоль берега Днепра решили идти к Олешью, последнему русскому городу, стоящему уже почти на берегу моря. Там ставить еще один стан и от Олешья выдвигаться на восток, в степь. И когда уже почти снялись, произошло непредвиденное. Появившись неизвестно откуда, к войску подошло татарское посольство.
Мстислав Мстиславич был в это время на берегу — обговаривал подробности похода с галицкими воеводами Юрием Домажиричем и Держикраем Володиславичем — те привели сюда ладьи и должны были ехать на них до Олешья вместе с пятью тысячами ополченцев. Непросто было управлять такой громадой, а Мстислав Мстиславич хотел, чтобы его ополчение достигло Олешья первым. Он еще не закончил давать всех наставлений, когда Держикрай Володиславич прищурился поверх его головы и сообщил:
— Бежит кто-то. Никак до тебя, княже.
Мстислав Мстиславич оглянулся, с крутизны к воде бежал незнакомый человек. Судя по одежде — зеленому кафтану нараспашку и зеленым же портам, заправленным в красные козловые сапожки, — из окружения Мстислава Романовича. Его люди вроде бы так были одеты. Еще не добежав, человек начал звать:
— Князь Мстислав! Князь Мстислав!
— Ну? Чего шумишь, людей пугаешь? — спросил Мстислав Мстиславич, дождавшись, пока гонец добежит, остановится и махнет поклон.
— Там… Наш князь тебя зовет. Татары!
— Что? Где? — сразу напрягся Удалой. Ополченцы в ближних ладьях, слышавшие, что сказал человек, начали привставать, словно готовясь выскакивать из лодок на берег. — Сколько их? Далеко они?
— Человек десять, княже. Говорят — приехали слово сказать. Наш князь тебя просил прийти скорей.
— Тьфу ты, — плюнул Мстислав Мстиславич. — И чего так орешь? Я уж подумал — войско.
— Нет, не войско. Пойдем, пожалуйста.
— Никита! — позвал князь.
Мечник был, как всегда, недалеко. Тут же отозвался:
— Здесь я, княже.
— Со мной пойдешь. А ты погоди пока, — обратился князь к Держикраю Володиславичу. — Не трогайтесь, дождитесь, что там получится.
Вместе с Никитой они полезли за гонцом вверх по крутому откосу. Мстислав Мстиславич молчал и ни о чем больше человека в зеленом кафтане не расспрашивал. Никита догадывался, что сейчас думает князь: наконец-то наяву предстанут перед ним загадочные татары. Удалой увидит своих врагов.
Все они — десять человек, как насчитал Никита, — стояли, окруженные плотным кольцом русских — в основном князей и их приближенных. Все начальные люди сбежались посмотреть на татарское посольство.
Послы, ничуть не смущенные таким обилием знати, что окружала их, держались уверенно и смело. При первом же взгляде на них можно было заметить, что народ действительно не похож на все известные прежде народы. Татары были все как на подбор низкорослыми, на кривоватых ногах, слегка расставленных в стороны. Такие ноги бывают у человека, если он проводит всю жизнь на коне, прямо из пелен пересаживаясь в седло. Чем-то татарские послы напоминали половцев, но лица их были пошире, глаза поуже, скулы поострей, и кожа сильно отдавала желтизной, которую, наверное, никогда не скрывал даже вечный степной загар. Жидкие, но черные как смоль усы у каждого обрамляли рот словно подковой. И взгляд у них из-под припухших век был какой-то особенный: взгляд победителей и завоевателей. Глазами этих послов неведомая татарская мощь словно впервые глядела на Русь и оценивала ее. И не только разглядывала, но и русским предлагала оценить себя: смотрите и навсегда запоминайте.
Одеты татарские послы были как воины — в длинных кожаных рубахах, сшитых из отдельных твердых пластинок, находящих одна на другую. У всех были еще кожаные наплечники, отделанные серебром. Такой наряд выдерживал, наверное, удар стрелы, да и мечом зароговевшую кожу разрубить было трудно — такой твердой она выглядела. На головах у всех — железные круглые шапки с богатой меховой выпушкой, и на каждой шапке вместо шишака — серебряный полумесяц, прикрепленный к тонкой ножке. На поясе у каждого висел кривой меч в широких ножнах — слева, а справа прикреплена была сулица, тисненная затейливым узором и плотно набитая стрелами с черным оперением. Луки у послов свободно висели за спинами.
Мстислав Мстиславич, подходя к толпе, окружившей татар, жадно всматривался в них — настолько ли они неуязвимы, как он слышал. С виду выходило, что не особенно. Непривычные немного — это да, но привычка в бою быстро обретается. Перед князем Мстиславом почтительно расступились, и он, подойдя поближе, важно остановился и как следует осмотрел послов и их татарское знамя, которое держал самый молодой из них, — обычное копье с остро выкованным наконечником, конским хвостом и белым бахромчатым полотнищем с изображением какой-то хищной птицы.
Послы сразу догадались, что перед ними старший. Один из татар, имевший кроме серебряных наплечников золотую пластину с непонятными знаками, висящую на тонком кожаном ошейнике, сделал шаг к Мстиславу Мстиславичу, коротко кивнул ему, хлопнул себя по груди.
— Ты — коназ Мистаслав, — не то спросил, не то утвердил он.
— Ну, я, — ответил князь, сложил на груди руки и встал. Татарин, заговоривший с ним, сначала показался ему глубоким стариком, но, пожалуй, первое впечатление было ошибочным. Не поймешь, сколько им лет — судя по лицу. Не старик, а скорее всего ровесник самому князю. Хорошо, что не мальчишку прислали.
— Зашим идешь? Зашим воискам, коназ? Давай говорим!
Мстислав Мстиславич оглядел своих. Зловещая усмешка Мстислава Романовича. Когда бы это он так улыбался? Бледное лицо Даниила — губы сжаты, глаза сузились в щелочки. Полуоткрытый рот Изяслава Ингваревича, округлившиеся его глаза. Все молчали.
— Ну, что же, давай поговорим, — согласился Удалой.
Посол переступил ногами и сделал какое-то, как показалось князю, вопросительное движение. Удивляется, почему сиденья не приносят, понял Мстислав Мстиславич.
— Давай стоя говорить, — бросил он послу. — Разговор у нас будет короткий.
В татарских глазах мелькнуло что-то вроде усмешки.
— Зашим война? Война не нада! — Он развел руками, обращаясь ко всем присутствующим. — Мой коназ, батур Субудей, — храбри аскер. Мистаслав коназ — храбри аскер. Нада харашо жит. Война не нада. Тебе куманы говорил — нада? Зашим куманы слушал?
Окружающие зашумели. Михаил Всеволодович, сын Чермного, злобным голосом выкрикнул:
— Мы им верим! Мы половцев давно знаем! А вы откуда пришли? Кто вас звал?
Шум усилился. Многие хватались за мечи, делали угрожающие движения в сторону послов. Те стояли, невозмутимые. Их старший смотрел на Мстислава Мстиславича, явно дожидаясь, когда он прекратит шум и позволит говорить дальше. Удалой поднял руку — крики стали утихать. Наконец можно было слушать, что еще хочет сказать татарин.