Обессиленный от волнения Сэндерс протянул мне руку:
— Поздравляю вас…
Когда мы вышли на улицу, он остановился на узком тротуаре и заговорил со мной более открыто:
— Если бы я не поднял тревогу и не предупредил вас, вы никогда не получили бы этот невиданный подарок. Энджи была женщиной исключительной и решительной. С того момента, как вы притворились, что разделяете ее африканскую мечту, она вас помиловала и дала посмертное доказательство своей любви. Не забудьте, Эрик, что это я помог вам поймать этот шанс.
— Как можно это забыть? — сказал я, находясь в состоянии невесомости.
Затем я взял себя в руки. Я стал любезным, отстраненным и нарочито вежливым. Наконец-то мне была дана власть, сказочная власть! Меня охватило какое-то новое ощущение, нечто вроде умственного оргазма. Я почувствовал глубокое удовлетворение от мысли, что смогу командовать Сэндерсом. Стоя перед ожидавшим меня «кадиллаком», я посмотрел на него при дневном свете, у него был желтый цвет кожи, возможно, из-за желчи, которая разлилась от зависти ко мне.
— Вы займете кабинет Энджи? — спросил он с болью в голосе.
— Вы же знаете, что она запретила занимать его. Но даже если она меня об этом попросила бы, я бы еще подумал, стоит ли это делать. Даже после окончания назначенного ею срока.
Он бросил на меня быстрый взгляд. Белки его глаз были испещрены красными прожилками от лопнувших капилляров.
— Бедный мой друг, — сказал он — Какое вам выпало испытание! Но ваше горе было бы почти невыносимым, если бы вы остались только служащим компании. Но через год вы станете ее хозяином…
— Мое горе останется таким же глубоким…
Сэндерс был конченым человеком. Мало-помалу, следуя инструкциям Энджи, я урезал его полномочия и отбивал всякую охоту играть в покровителя. Я использовал его знания, впитывал в себя все, чему еще мог у него научиться, что еще мог открыть, переварить, усвоить. Вскоре ему суждено было уйти после торжества в его честь. Я организую ему шикарный прощальный банкет. Но пока я, как вампир, сосал его кровь, его знания.
Я вызвал к себе Гроша, бывшего моим заместителем в ту пору, когда я был всего лишь руководителем иностранного сектора. Он был без ума от радости, что сможет продвинуться по служебной лестнице. У него хватило наглости сказать мне, что он ушел бы из фирмы «Фергюсон», если бы я про него «забыл». «Я слишком честолюбив, чтобы оставаться в растительном состоянии», — сказал он мне. Я сразу почувствовал возмущение законного хозяина. Покинуть меня? Уйти из компании? Я успокоил его, пообещал повышение заработной платы и попросил Сэнди подыскать для мистера Гроша комнату рядом с моим кабинетом. Я долго обсуждал с нотариусом положение завещания, которое запрещало мне проводить всякие перемещения персонала в течение года. Я хотел уволить мисс Филд за то, что она заставила меня ждать в приемной, когда была секретаршей Энджи. Нотариус отсоветовал мне увольнять ее. В итоге мисс Филд осталась на месте, но я нашел нужное решение — назначил ее во второстепенный отдел.
И все это время я старался разыскать Энни. Я не верил в ее смерть. Если она была жива, что с нею случилось? Но я не мог поручить расследование этого дела частному детективу из опасения где-нибудь наследить.
Я отчаянно напрягал память и в конце концов вспомнил название улицы, где жили ее родители. Затем вылетел в Баффало. Нашел их дом в зажиточном пригороде. Остановив взятую напрокат машину в сотне метров от их ворот, стал наблюдать. Иногда я отъезжал, делал круг по кварталу таунхаусов, чтобы не привлекать внимание к моей машине и к длительному стоянию перед домом. Я отследил уходы и приходы некой довольно высокой женщины с коротко постриженными волосами, большими руками и походкой, слегка напоминавшей лошадиную трусцу. Не она ли была матерью Энни? Она окликнула соседку и завела с ней нескончаемую беседу через палисадник, разделявший их участки. Потом я увидел, как к дому подъехала машина, за рулем которой сидел мужчина с лысым черепом. Он загнал свой «бьюик» в гараж с автоматически открывавшейся дверью, затем вышел из дома и забрал почту из почтового ящика, прикрепленного снаружи к белому забору. Может, это отец? Я старался прочесть на их лицах отчаяние, смятение… Но не увидел ни малейшего признака траура, ни малейшей печали… Их лица были безмятежны и спокойны. Я позвонил им из телефонной будки, хотел представиться приятелем Энни, но, услышав «алло», произнесенное голосом ее матери, повесил трубку. Эти люди не были в отчаянии, не испытывали никакого огорчения, не держали в руке мокрый от слез платок. Ничего. Они были как все.
Я подумал о драгоценностях, об украшениях Энджи. Они были известны ювелирам. Энни, возможно, могла бы продать только извлеченные из них камни. Одна подвеска была выполнена в виде совы с глазами из рубинов, изумрудным телом и бриллиантовым клювом. Это была уникальная вещица, равно как и брошь в виде ограненного бриллиантами слона. Был еще и тигр из сапфира и топаза, золотая пантера с изумрудными глазами. Была также и голова льва, которую нашли на теле. Чьем теле? Зверинец миллиардерши, она однажды снялась с ним для журнала «Матч». Я видел это в архивах, Энджи собирала посвященные ей вырезки из печатных изданий.
А если Энни уехала в Австралию, на Таити или Гавайи, уверив родителей, что с ней все в порядке? Исчезла для того, чтобы помочь мне выпутаться? Это было сомнительно. Она была доброй девушкой, но отнюдь не святой. Меня преследовал образ Энджи, мне не хватало Энни. Я был приговорен к полному молчанию. Как только я чувствовал, что во мне возрастает навязчивое желание «искать Энни», я отправлялся в Лас-Вегас. Я возвращался туда, чтобы посетить те места, где я бывал с Энджи, надеясь там увидеть Энни.
У меня появилась привычка делать так: я прилетал в Лас-Вегас, брал напрокат машину в аэропорту и ехал к озеру Мид. Я часами кружил вокруг озера цвета купороса. Иногда ехал к плотине Гувер-Дэм. Я проезжал по мосту, который соединял два штата и по обеим сторонам которого щетинились гигантские антенны. Переехав мост, я оказывался в штате Аризона. Само название Аризона завораживало меня. Я все еще был очарован Америкой и называл это «безумной любовью к континенту». Итак, я был в Аризоне, и что с того? Это означало — нигде… Я возвращался назад к озеру Мид, вел машину как автомат, проезжал через Долину Огня[44], глядел на скалы цвета свежей крови, казавшейся в сумерках запекшейся и черной. Я был машиной, зомби. Это состояние отсутствия личности приносило мне облегчение, я был неким существом, перемещающимся в пространстве. Я проезжал Овертон.
Да, редко, кто знаком с Овертоном, этим бедным городишком. Кто остался там жить из страха или лени, проводят жизнь в крайней посредственности и умирают в покорности, а кто оттуда уезжает, никогда не возвращается обратно. Мне нравилось в Овертоне, я наслаждался этим захолустьем, чувствовал себя там в безопасности. Я глядел на Овертон злыми глазами через призму преследуемого человека. Я часто останавливался в кафе-шопе, в дыре на обочине дороги, в норе червяка, оборудованной дверью. Я заходил и заказывал кока-колу с соломинкой. Стеклянные стаканы были отвратительно грязными, даже картонные стаканы были сомнительной чистоты! Возможно, их использовали по несколько раз. Деликатный убийца, я любил чистоту и требовал, чтобы все соблюдали правила гигиены. Что за тип, не правда ли? Здесь был даже не Дикий Запад, а грязь и нищета по-американски. В бараке, где я любил останавливаться, жужжали мухи, а добрая хмурая женщина за стойкой совсем их не тревожила. Я садился за пластиковый столик, женщина подходила ко мне походкой пьяного матроса, ее толстые бедра колыхались, она вытирала столик мокрой губкой, оставляя на его поверхности влажные полосы. Во время одного из таких заездов я наблюдал, как в зоопарке, за старой супружеской четой, сидевшей в уголке у окна. Они наслаждались пирогом с сыром, а оставшаяся его часть лежала на прилавке и вся была засижена мухами. О Господи! В этом нищенском уголке я снова становился тем, кем был раньше, — ничем. Маргиналом. Да… Да… Потом я уезжал. Искать смерть на скорости сто пятьдесят миль в час? Смешно! Рисковать потерей водительских прав, чтобы потом попытаться сдохнугь.
44
Один из старейших парков, расположен в 80 км от Лас-Вегаса.