Изменить стиль страницы

Ну разумеется, а кто говорит, что плохая? Орудие не может быть плохим или хорошим, все зависит от того, на что его употребляют, удушить и бутоном розы можно, если засунуть его в глотку. Значит, мясник, кроме всего прочего, еще и фетишист, точнее, страдает лакокрасочным фетишизмом; в целом – ничего страшного, маленькие слабости, у кого их нет? Но двадцатидевятилетней синьорине, которая благодаря неустанному труду выглядит на тридцать пять, должно быть, известны и другие подробности.

– А того, другого, что погиб вместе с Джованной Марелли, вы знали?

Она взглянула на Маскаранти: тот сидел у окна и ядовито-розовой шариковой ручкой строчил в блокноте свою летопись, точно пенсионер – мемуары. Наверняка девушке, нечасто встречавшейся в жизни с полицией, и в голову не пришло, что он стенографирует весь их разговор.

– Синьора Сильвано? Один раз видела.

– А где? Тоже у Франтини?

– Да нет, что вы! – Она даже рассмеялась от такого наивного предположения. – Как они могли показываться вместе возле мясной лавки? Там, в баре, всегда крутится кто-нибудь из продавцов, и хозяину тут же донесли бы. Он ко мне приходил за чемоданом.

Весна вдруг словно выветрилась из комнаты – во всяком случае, для него и Маскаранти, – хотя владелица парфюмерного магазина вроде ничего особенного не сказала и, уж конечно, не могла предвидеть, какое впечатление произведут на них ее слова.

– Однажды вечером Джованна закончила работу и, перед тем как ехать домой, забежала ко мне в магазин с чемоданом. Спросила, не могу ли я оставить его у себя на ночь, а завтра утром Сильвано его заберет.

– И что – забрал?

– Да, пришел и забрал. Приятный молодой человек, я сразу поняла, почему жених ей разонравился.

Когда женщина говорит «приятный молодой человек», она, как правило, не имеет в виду моральные качества. Это относится ко всем женщинам, кроме Ливии Гусаро. Он снова остро ощутил, как ему не хватает ее, как необходимо ему с ней поговорить; теперь это желание накатывало все чаще. Но она не желает больше ни с кем разговаривать, даже на общие темы, даже с ним, и ее можно понять: женщина, у которой на лице семьдесят семь порезов, поневоле чувствует себя угнетенно.

– И как он представился? Я – Сильвано, да? – спросил Дука, усилием воли принуждая себя не думать о Ливии Гусаро.

– Ну да, что-то в этом роде, сначала спросил, не оставила ли синьорина Джованна чемодан для него. А когда я сказала, что оставила, тут он назвал себя, но мог бы этого и не делать, я и так догадалась, что это Сильвано.

Ну еще бы, аристократ Сильвано Сольвере умел производить впечатление на женщин, впрочем, о покойниках плохо не говорят.

– Маскаранти, покажите синьорине фотографию Сильвано Сольвере.

На снимке, который Маскаранти извлек из дела, этот синьор выглядел не очень привлекательно, и, возможно, не стоило показывать беременной женщине голого мужчину, да к тому же труп, но ничего не попишешь, истина не терпит щепетильности, в морге художественных фотографий не делают, а фотографиями упомянутого субъекта в одежде полиция не располагает.

Гостья внимательно вгляделась в снимок: приятный молодой человек явно запомнился ей совсем не таким, как на кусочке фотобумаги 18x24, черно-белой, глянцевой, без канта, но тем не менее она его узнала, хотя и помедлила, прежде чем подтвердить.

– Да, это он.

– Маскаранти, чемодан, – распорядился Дука, возвращая Маскаранти фотографию.

Спустя минуту Маскаранти появился в кабинете с зеленым чемоданом или баулом, металлическая окантовка которого сверкала на солнце.

– Скажите, а чемодан, который оставила у вас синьорина Марелли и за которым потом зашел синьор Сильвано, случаем не был похож на этот?

– Бог мой, да это же он, тот самый, клянусь вам! В нем синьор Сильвано носил образцы товаров, так ведь?

Значит, девица в красном рединготе убедила ее, что в чемоданчике синьор Сильвано носил торговые образцы. Естественно, не могла же она сказать ей правду! Дука не стал ее разуверять.

– Вот именно, образцы товаров. – Он отдал чемоданчик Маскаранти и, немного помолчав, спросил: – Так когда вам оставляли чемоданчик?

– Да уж давно, два месяца прошло, – уверенно сказала она (миланцы всегда точны в датах и подсчетах). – Мама была в Нерви, потому что в Милане для нее еще слишком холодно.

Два месяца. Он взглянул на обшлага своей рубашки: обтрепались, но надо донашивать – не выбрасывать же еще совсем целую рубашку. Однако отвлечемся от проблемы личного гардероба; итак, два месяца назад синьор Сильвано забрал свой чемоданчик в парфюмерном магазине, а итальянский адвокат Туридду Сомпани, бретонец по происхождению, два месяца назад был еще жив.

– И после этого вы его не видели?

– Не видела, но вот Джованна как раз в день смерти оставляла у меня чемоданчик – ненадолго, часа на два, а после забрала.

– Тогда вот что... – Пускай сегодня родительская, и этой дамочке предстоит самой вскоре стать родительницей, но ему во что бы то ни стало надо докопаться до сути. – Скажите-ка мне, Джованна Марелли, должно быть, откровенничала с вами и по поводу своих отношений с Сильвано...

Она кивнула. Ее, похоже, заинтересовала эта ситуация, приключение, драма – называйте как хотите, – иногда миланцы совершенно неожиданно для себя проявляют интерес к подобным острым сюжетам, вот и эта девица, кем-то по рассеянности соблазненная и даже не брошенная, а просто позабытая, вычеркнутая из памяти (вполне возможно, соблазнитель изредка спрашивал себя: с кем это я переспал той ночью? эта, как ее?.. да нет, не эта, а та...), вдруг заинтересовалась полицейским расследованием и отвлеклась от своих повседневных проблем – магазина, мамы, нежелательной беременности... Она перестала плакать, бояться и уже готова помочь, ведь она как раз из тех честных гражданок, всегда готовых помочь.

– Поскольку она была с вами откровенна в самых, что называется, интимных вопросах, то, наверное, говорила вам, где встречается с синьором Сильвано? – Чтобы вытянуть из нее сведения, надо объяснить ей как можно подробнее. – Марелли жила в Ка'Тарино, неподалеку от Корсике, и каждый вечер возвращалась домой, как правило, в сопровождении своего жениха, хозяина мясной лавки. А днем сидела за кассой. Так, может быть, она говорила, где и когда встречается с синьором Сильвано?

Но его собеседница и без этих уточнений все поняла.

– Иногда хозяин лавки уезжал, понимаете, дней на пять, на шесть, вот тогда они и встречались. – Она перевела дух, сознавая всю важность своей миссии в деле установления истины. – За кассу она сажала кого-нибудь из продавцов, а сама уходила с ним.

– Куда – не говорила?

– Да в разные места, она же не все мне рассказывала, помню, она говорила про один ресторан, понимаете, ей там очень понравилось – «Бинашина» называется.

– Би... как? – не понял он.

– "Бинашина". Знаете, чуть дальше Бинаско, по дороге на Павию, совсем рядом с Павийской обителью, она мне столько об этом местечке говорила, что я и сама прошлым летом поехала туда с мамой, действительно красиво, и обитель совсем рядом.

– А что там, гостиница?

– Да нет, знаете, только ресторан... – Она смущенно потупила голову и продолжала свои бесконечные «знаете»: – Но, знаете, для постоянных клиентов у них, кажется, есть комнаты наверху.

Прелестные местечки, на лоне природы, среди зелени, и от Милана недалеко, а наверху комнаты, как удобно, можно привезти туда жену приятеля или какую-нибудь несовершеннолетнюю, хорошо пообедать – туда ведь лучше ездить днем, чтоб все выглядело уж совсем невинно, а потом поднимаешься наверх – просто так поднимаешься и так же просто спускаешься, и никто тебе ничего не скажет. Надо бы туда наведаться: эти люди просто так, случайно никуда не ездят.

– А еще какие-нибудь места она называла?

Та стала с готовностью припоминать.

– Да нет, пожалуй, нет, знаете, у меня ведь память не очень хорошая, помню, что про «Бинашину» она мне много рассказывала, там, говорит, так замечательно кормят, а мы когда с мамой туда поехали, этого не нашли, знаете, мясо было жестковато.