Официантка принесла наш заказ. Кусок хлеба, на котором возлежала котлета, промок от жира и разваливался при первом же прикосновении, но мясо оказалось съедобным, а листья салата — даже свежими.
Проглотив первый кусок, я спросил:
— Кажется, у вас был еще один служащий?
Она злобно уставилась на меня:
— Кто это?
— Разве у вас не было курьера? Его звали… — я сделал вид, что пытаюсь вспомнить его имя, — Харальд Ульвен?
Ее глаза насмешливо сверкнули:
— Ах, этот. Совсем забыла. — Она опустила взгляд и продолжала есть молча.
Поверх ее плеча я увидел, что оркестр поднимается на перерыв. Короли танцплощадок устремились в туалет. Точно эпидемия на них напала.
Я покончил с едой и отодвинул тарелку.
— Постарайтесь вспомнить… Последние дни перед пожаром. Ведь бригадир Хольгер Карлсен приходил к вам в управление и сообщал об обнаруженной им утечке газа в производственном помещении?
Не поднимая глаз, она все резала и резала бутерброд на крошечные кусочки, словно нарочно затягивая с ответом. Но ответа я так и не дождался, она только упрямо покачала головой.
Я склонился над столом и попытался поймать ее взгляд.
— Вы говорите — нет?
Она выпрямилась. Кончиком языка провела по деснам, собирая крошки, и, глядя мне прямо в глаза, сказала:
— Я слышала этот вопрос уже раз сто. Но всегда отвечала одно и то же. Нет. Никаких жалоб по поводу утечки в управление не поступало, не сообщал ничего и Хольгер Карлсен.
Я жестом попытался ее урезонить.
— С тех пор прошло почти тридцать лет. Никому не придет в голову возбуждать дело, если ты… Если ты только скажешь правду.
Какое‑то мгновение она колебалась, не зная, как отреагировать на мое предложение. Она вдруг стала похожа на бегуна, который пробежал длинную дистанцию, но на финише понял, что проиграл. Она резко отодвинула стул и встала.
— Я всегда говорила только правду. И я не позволю, чтобы меня допрашивал некий… — Она презрительно смерила меня взглядом, чтобы подчеркнуть мое полное ничтожество.
Я тоже встал и почувствовал, что закипаю. Сидящие поблизости начали обращать на нас внимание, один из сердцеедов за соседним столиком прибавил звук на своем слуховом аппарате, и лицо его приняло напряженно–сосредоточенное выражение. Тихим, не допускающим возражений голосом, я сказал:
— А ну‑ка сядь. Мы еще не кончили. Тебе все‑таки придется рассказать мне о Харальде Ульвене. Или ты предпочитаешь, чтобы эту историю услышали наши соседи? Поздоровайся с Петтером Смартом, вон он сидит с рацией за ухом.
Она побелела и тяжело осела. Это был жестокий удар, уважающие себя мужчины не бьют женщин, тем более ниже пояса. Но эта была исключительно неразговорчива, к тому же я слишком хорошо помнил, как Ялмар Нюмарк лежал мертвый в своей темной квартире, на полу валялась подушка, а картонка со старыми газетными вырезками бесследно исчезла.
Я тоже сел и покрутил пальцем в сторону подслушивающего агента за соседним столиком, якобы приказывая тому убавить громкость.
Теперь, когда я одержал небольшую, но явную победу, я наклонился к ней и сказал:
— Но ведь ты жила с Харальдом Ульвеном до самой его смерти. Или ты забыла?
— Нет, — прошептала она. Ее нижняя губа вздрогнула, она полезла в сумочку за носовым платком. Быстро вытащила платок и легонько коснулась им губ, словно желая скрыть свою слабость. Было темно, как в заброшенных катакомбах. Она осунулась, щеки ввалились.
Я спросил:
— Сколько лет вы прожили вместе? Пятнадцать? Шестнадцать?
— С пятьдесят девятого.
— И до самого конца?
Она кивнула.
— Расскажи мне, как это случилось.
Глаза ее расширились. Заговорила толчками, словно спотыкаясь на каждом слове.
— Я… не… никак. Лучше обратитесь в полицию. Я не хочу вспоминать. И я ничего не знаю. Он просто ушел. И не вернулся. Полиция. Рассказала мне. Они сами пришли ко мне. И рассказали, что произошло.
— А ты ни о чем не догадывалась? И он ни разу не проговорился?
Она только покачала головой.
— А как вы жили? На какие средства?
— Жили… как люди живут. Я работала. Он время от времени подрабатывал, курьером. В общем, он нашел свое место.
— Свое место — в обществе, которое он ненавидел и презирал?
— Это не совсем…
— После войны он остался верен своим политическим убеждениям?
В ее глазах опять вспыхнул огонь.
— Вы все сборище проклятых идиотов, вы все… И если человек однажды совершил ошибку, вы это забыть не можете. Вы даже мертвым не прощаете! Так и вьетесь вокруг, жалкие, тщедушные карлики, и все пережевываете одни и те же надоевшие вопросы. За совершенное преступление он отбыл наказание — задолго до того, как мы с ним познакомились. Этого недостаточно? Разве он не искупил свою вину? Вы всех готовы облить грязью!
— Извините. Но у людей моего поколения самые ранние воспоминания детства — мне было тогда два года — связаны с бомбежками Бергена. Все наше детство прошло в бомбоубежищах, долгие дни и ночи.
— Я это помню. Но ведь это были английские бомбы, Веум.
— Эту войну вели нацисты. И Харальд Ульвен был одним из них, до конца. Он сражался против своих соотечественников.
— Ну, что на это ответить? — Она как‑то съежилась и заговорила совсем тихо. — За это он понес после войны суровое наказание. И кто знает, может быть, именно тогда я полюбила его еще больше.
Такому заявлению трудно что‑либо противопоставить. Я предпочел промолчать. Оркестранты вернулись на свои места. Меня больно кольнуло, когда я услышал, что они исполняют «As Time Goes By[23]» как заурядную танцевальную — музыку. Вокруг нас танцевали — с ума сойти — наши соотечественники, кружились пары, нежно прильнув друг к другу. В годы войны большинство из них были молодыми. Кому‑то из них наверняка пришлось повоевать. Теперь уж не угадаешь, сорок лет спустя, кто и на чьей стороне сражался. Хищники порой становятся ручными. Но в паноптикуме встречаются и те и другие.
Когда я опять заговорил, мой голос звучал совсем тихо.
— Надо думать, что о Харальде Ульвене вам известно все. И нет нужды перечислить те его преступления которые так и остались, безнаказанными, несмотря на достаточное количество улик. Нам известны его делишки и военного времени, и более поздние. Они все классифицировались как несчастные случаи. Но ведь это были убийства!
Вот тут‑то у нее глаза на лоб полезли.
— Как вы смеете? О каких несчастных случаях вы говорите? Какие убийства имеете в виду?
— Вы разве не знаете, как это делалось? Случайно гибли люди. Во время войны это регулярно и планомерно совершалось одним и тем же человеком. Убийца бесчисленных жертв до сих пор не найден. Его прозвали Призрак — за эту его способность убивать незаметно, исподтишка,
— И вы хотите сказать, что этот человек… вы… подозреваете Харальда? — Она в ужасе посмотрела на меня.
— Да. Неужели он тебе ничего не рассказывал?
Она стиснула зубы. Но удержать поток слов она была не в состоянии. Слова вырывались, сдавленные и почти неслышные.
— Нет, он на такое не способен. Послушайте, я знала Харальда лучше, чем кто‑либо, и я уверена, он был просто не в состоянии… — Элисе неожиданно расплакалась. Личико сморщилось и покраснело, она вскочила и с такой силой швырнула сумочку на стол, что опрокинула бокалы, пиво потекло по скатерти, а сидящие за соседними столиками замерли. Один из музыкантов совершенно сбился с такта, а к нам уже спешила пара официантов.
— Никогда больше не пытайтесь со мной заговорить, Веум, — Элисе Блом прошипела мне прямо в лицо. — И если вы хоть раз приблизитесь ко мне, я обращусь в полицию, так и знайте. И вам не поздоровится.
Подбежавших официантов она смерила взглядом, полным презрения:
— Весьма сожалею. Мне пора идти. Заплатит господин.
И, не повернув в мою сторону головы, она развернулась на каблуках и двинулась в гардероб. Официанты бросились наводить порядок, ко мне же решительно направился администратор с уже выписанным счетом. Пока я расплачивался, моей дамы и след простыл. С соседних столиков на меня бросали любопытствующие взгляды, и все те же два официанта проводили меня до самой двери, на этот раз, чтобы убедиться, что я действительно покидаю их славное заведение.
23
«Время уходит» (англ.).