— Как это — у меня? — ощетинился Рафаэль.
— Примерно без четверти час доктор Гронек оставил вас и пошел звонить. Он отсутствовал минут пятнадцать-двадцать. Вы могли выбежать в барбакан и спокойно все успеть сделать…
— Катитесь-ка вы с вашими подозрениями, черт вас побери! — разрядился художник.
— Никто вас не подозревал. — Янда дружески обнял его за плечи. — Ваш… хм… недостаток не выходит за нормальные границы, если иметь в виду теорию, прекрасно изложенную нам доктором Гронеком.
— Целую ручки, ваша милость, вы соблаговолили утешить несчастного человека, — съязвил Рафаэль. — Ну ладно, хватит уж об этом. Я хочу спросить еще кое о чем, но боюсь Эмилы. Вы не представляете себе, в кого она может превратиться, если ее разозлить по-настоящему. Хор фурий по сравнению с ней — вокальная группа девочек.
— Болтун, тебе все равно никто не поверит. Его, конечно, интересуют, — повернулась Эмила к Янде, — какие-нибудь пикантные подробности.
— Наоборот — дело в высшей степени пристойное, — запротестовал художник. — Но оно связано с Ленкой, а у тебя на нее аллергия.
— Ну, удивил! Да какое пристойное дело может быть связано с Ленкой?!
— Помолвка с Гаклом. И разрыв с ним. Все произошло молниеносно. Что-то здесь не так. И вообще почему она двадцать третьего целый день ревела?
— Потому что ей тоже показалось: что-то здесь не так, — ответил Янда. — Что бы Ленка сейчас ни говорила, но в Гакла она была влюблена по уши. А в тот день прощалась со своей любовью.
— Прощалась? — удивленно повторил Рафаэль.
— После того как Ленка ночью убежала от Гакла и шлялась неизвестно где, что в соответствии с его принципами считалось недопустимым, он предложил ей не только алиби, по и руку. И при всех вел себя как жених. Она понятия не имела об истинной причине такого поведения, но подсознание заставило ее насторожиться. Ленка чувствовала, что демонстративное внимание к ней Гакла насквозь фальшиво. Она стала бояться его, всячески избегать. Хорошо, что рядом оказался Михал…
— У нее всегда кто-нибудь рядом, — не удержалась Эмила.
— А что, — потряс головой художник, — с тобой разве нет никого сейчас рядом? Так что не завидуй, кикимора зеленая. — Он рассмеялся, потому что Эмила инстинктивно сделала попытку отодвинуться от Янды, но он удержал ее.
В этот момент пол слегка задрожал, раздался далекий ум, потом тихий рокот… На лице Рафаэля появилось таинственное выражение, он приподнял руки и округлил глаза…
— Длинный состав, пан Седлницкий, — заметил Янда.
— Скорый Прага — Берлин, — разочарованно признался художник.
— А может, это ваши каменотесы взялись за работу? — усмехнулся капитан.
Рафаэль надулся, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.
— А не прогуляться ли нам в барбакан, пока не стемнело? — предложил Янда. — У меня так и не было времени спокойно рассмотреть скульптуры.
— Ноги моей там больше не будет, — пробурчал художник.
— А мне достаточно и одного раза, — присоединился к нему Гронек. — Меня едва не хватил удар, так что увольте.
— Эмилка, — спросил Янда, — а вы меня не отвергнете?
Она растерялась, бросила взгляд на Седлницкого, но тот С большим интересом изучал этикетку на бутылке. Эмила кивнула и встала.
Едва за ними закрылась дверь, Рафаэль оживился. Унес недопитую бутылку на кухню, вынул из посудного шкафа две большие тарелки, вилки, ножи, миски, банки с пряностями… Выбегая время от времени на кухню, колдовал там над плитой. Наконец принес два бокала с темно-красной жидкостью и с колечками лимона, нанизанными на край стекла.
— Сейчас примем аперитив, — художник уселся напротив адвоката, — а тем временем все будет готово на кухне… Я приготовил вам такой ужин, о котором будете вспоминать долго. И хватит смотреть на эту Луизу, и так ясно, что перед вами обыкновенное чудо.
— Я не на нее смотрю. Мне интересно, что за полотна повернуты лицом к стене? Вон те два. Пан Седлницкий мне не позволит…
— Не позволит, — сказал Рафаэль. — Не обижайтесь, я объясню почему. Первую картину, видно, никогда не закончу. Но и не уничтожу. Просто засуну куда-нибудь. Я начал писать Марию… как она там словно спала… под той пылающей зарей… Я до самой смерти буду видеть эту картину. Но дописать… нет, не смогу.
Рафаэль помолчал, провел длинными пальцами по лбу, а потом вдруг начал внимательно рассматривать собеседника.
— А вторая картина? — решился спросить Гронек.
— А вторую не могу показать потому, что только начал ее. Я всегда трепещу перед начатой работой, боюсь ее. Чтобы не предала, понимаете? Потому что у меня есть четкое представление, как все должно выглядеть, но часто я теряю контроль над замыслом, и он начинает жить своей жизнью, приобретая совершенно иной смысл…
— С моей стороны, наверное, дерзость спрашивать, какое представление вы имеете о своей начатой работе? — робко поинтересовался адвокат. Он заметил на себе пристальный взгляд художника. — Что вы на меня так смотрите?
— Буду писать вас. Как только перееду в Прагу, чтобы вы были неподалеку. Ваша голова великолепна!
Адвокат, не лишенный тщеславия, зарделся от удовольствия.
— Спрашиваете, какое у меня представление о картине? — Седлницкий поднял глаза к закопченному потолку. — Об этом, мой дорогой, очень трудно говорить. Рад бы рассказать, да боюсь, что не смогу. Но попробовать можно… Представьте подземелье и себя в нем. Сплетение ходов — и ни лучика света! Куда идти? И вдруг — слабый отблеск. У вас уже появляется надежда выбраться, но это всего лишь случайный отблеск камня. Вы идете дальше, ударяетесь головой о потолок. С вами идут люди. Те, кто слабее, сдаются, усаживаются где-нибудь в углу, вы стремитесь вперед. Наступает момент, когда вы можете только ползти, потому что потолок все ниже и ниже. Потом вдруг отламывается глыба, удар… и выход завален. Вы ищете другой ход, и на него последняя надежда… И вот конец тоннеля. Солнце и ветер ударяют вам в лицо, распрямившись, стоите вы на скалистой вершине, радуясь всему, что видите, — зелени внизу и голубизне неба, и вы чувствуете, что у вас вырастают крылья, и вы испытываете великое счастье…
Художник замолчал и смущенно посмотрел на собеседника.
— Я же говорил, что из этого ничего не выйдет, — мрачно проворчал он. — Больше никогда не просите меня рассказывать о будущих картинах. Когда напишу — может, покажу, если раньше не разорву в клочья!
Рафаэль в сердцах ударил ногой по массивной ножке стола.
— Последний тост давайте поднимем за успех вашей картины, — предложил адвокат, чтобы разрядить обстановку.
Художник посмотрел на него из-под бровей, а потом, усмехнувшись, поднял бокал.
Гуннар Столесен
Ночью все волки серы
1
![Зарубежный детектив _82918_3.jpeg](https://litlife.club/books/226610/read/images/_82918_3.jpeg)
Я познакомился с Ялмаром Нюмарком в том самом кафе, куда стал часто заглядывать в ту зиму, когда от меня ушла Сольвейг.
Я давно приметил его. У него было мужественное лицо, заостренный крючковатый нос, глубоко посаженные, живые темные глаза и волевой подбородок. На мой взгляд, ему можно было дать лет семьдесят. Волосы совсем седые, прямо зачесанные назад, так что проступали глубокие залысины. Обычно он сидел, держа в руках свернутую газету, но редко когда читал ее. Газета служила ему для того, чтобы, постучать ею по столу, подчеркнуть какую‑либо мысль в разговоре.
Крепко сбитый, он казался коренастым при росте не менее метра восьмидесяти, и как подобает такому крепышу, на месте живота у него был не отвислый мешок, как у некоторых, а сплошные мускулы. Сидел он обычно за один–два столика от меня. Чаще всего в одиночестве, хотя иногда к нему подсаживался кто‑нибудь еще. Случалось, что мы сталкивались с ним в дверях, и я видел, что он узнает меня. В глазах его вспыхивали озорные искорки, а однажды, когда я входил в дверь, он бросил мне вдогонку: «Ну что, опять пришли, в свое любимое местечко?» Я не успел ответить, как он уже скрылся.