Он лежал рядом со мной раздетый, но я был настолько пьян, что моя память ничего не сохранила от той обнаженности: словно он не был голым, словно его здесь не было.

Обожаю такое: он устраивает в моей кровати настоящую сцену, он требует, чтобы я его насиловал, чтобы, лаская его, я постоянно сдавливал его соски. Он боится доверить свой член моим губам, боится, что внезапное безумие заставит меня его съесть.

Это уже не Китон, это Борис Карлофф: когда я вижу, как он идет со шрамом на лбу, тараща свой черный глаз, перемазанные волосы торчком, меня охватывает ужас, близкий к хохоту.

Он уходит, я спотыкаюсь, я хочу вставить в розетку вилку, которую случайно уронил, меня шарахает током.

Вечер с Венсаном, что-то новенькое: меня вырвало.

Если бы я не остановился на Венсане, я бы желал весь земной шар: непрерывная икота похоти, взгляд оборванца.

Я вновь достал его фотографию, долго смотрел в изображенные на ней глаза, еще раз был очарован тем, как аккуратно расположена родинка с левой стороны его торса (я одолжил «Лейку» Т.: я навел резкость на глаза или на соски?). Сегодня вечером мне остается только сделать фотографию фотографии, возложенной словно на жертвенник, освещенной тремя лампочками миниатюрного светильника, купленного на распродаже. Фотография фотографии: способ отчасти утратить ясность переживания, отделить его самого от его ложного присутствия.

Писать о нем - значит получать удовлетворение.

Оцепенение возвращения: удушающая жара, гнетущая пустота этих праздничных дней и растущая одержимость, похожая на гигантскую, нелепую марионетку: член Венсана, измученный и вялый, влажный, ничтожный.

Всегда счастлив вновь увидеть его там, где не ожидаю, увидеть его лицо, его несимметричные глаза, это тяжелое веко, опускающееся от усталости, его узкий и сочный потрескавшийся рот: на портрете Хорста кисти Берара[8], посреди страниц альбома, который листаю, в этих фотографиях Бастера Китона, вклеенных в его «Мемуары», которые я читаю, чтобы спастись от мрачной запутанности Фолкнера.

В гостиной его отсутствующих родителей, куда я захожу впервые, на мебели выставлены фотографии детей: трех мальчиков и девочки. Большая черно-белая фотография совсем маленького Венсана с его великолепной улыбкой, которая осталась до сих пор, фотография спрятана за маленькими снимками трех других; среди них изображение сияющего мальчика, старшего брата, которого я никогда не видел. «Не горю желанием, чтобы ты с ним встречался... - говорит мне Венсан, заметив, что я рассматриваю снимок, - так как он тоже был бы не прочь с тобой познакомиться». Взятый напрокат ровер ждет внизу, мы покидаем квартиру.

Если я так дорожу им, то это потому, что он единственный, кто позволяет мне сохранить связь с моей юностью; ее иллюзорное присутствие проявляется в сиянии, в возрастании, в избытке.

На следующее утро мерзкая картина, висевшая напротив уютной постели, в которой я наконец-то выспался, уже давно потеряв сон и обретя его вновь как будто из-за лучащегося рядом со мной тела, так и лежала снятой с крюка, ее надо было повесить обратно прежде, чем мы покинем номер: Венсан, словно делая последний маленький подарок, влез на стул и преувеличенно криво вешал картину, давая мне время спустить его штаны и поцеловать маленькие, белые, столь крепкие ягодицы, напрягшиеся из-за угрозы, что я, мечтая о дырочке, коснусь их языком.

Я наконец-то присоединяюсь к нему; мы холодно обмениваемся несколькими словами; он не поедет; внезапно я словно бы утратил свой пол. Немногим больше месяца назад мы вместе принимали ванну; он поднялся, член у него стоял, покрытый пеной, я сосал его до тех пор, пока у него снова не появился присущий ему вкус... мне остается только думать об этом: прошел ровно год с тех пор, когда я даже не мог представить, что через какие-нибудь шесть месяцев мы будем танцевать на Рождественском вечере вальсы в «Лондон Клаб» пьяные, обвивая друг друга и засовывая друг другу в рот языки. Ни одно из моих тогдашних мечтаний не могло быть настолько счастливым, как эта грядущая реальность. Может быть, мне уготовано еще немало такого блаженства?

Воспринимать его как проститутку -вот к чему следовало бы прийти.

Каждый раз, когда я звоню ему, я унижаюсь. Только что пробовал возбудиться и подрочить, сося большой палец, заставляя себя думать о его маленьком члене, но ни о чем думать не смог.

Мне бы хотелось сфотографировать его поднявшийся член, обложенный со всех сторон розоватыми, бледными, благоухающими цветками пионов; мне бы понравились брызги его крови в тот момент, когда буду его закалывать, понравилось бы испытывать отвращение и счастье от того, что на меня летят теплые ошметки его мозга, когда раздроблю его череп; да, мне бы хотелось коснуться его мозгов.

Впервые услышал в его голосе нотки нечистой совести, когда он отказывался от приглашения, вот прекрасный повод для разрыва. Наспех поставить крест. Воспоминание о том дне, когда я даже не был счастлив от того, что заставил его плакать.

То, что вечером увижусь с Венсаном, радует меня с самого утра, с прошлого вечера, со вчерашнего утра, с позавчерашнего дня; в последний раз он отказался от приглашения в самую последнюю минуту.

Венсан в больнице: в отличной форме, уже два дня спит, трезвеет, «поправляется». Кажется, он рад, что я пришел. Я открываю дверцу шкафа, чтобы нас нельзя было увидеть из сквозной двери, и срываю покрывало, я насильно вытаскиваю его член из спортивных брюк и розовых трусов, которые ему подарил, пытаюсь его пососать, Венсан отбивается, я его шлепаю. Пятью минутами позже натыкаюсь в коридоре на его родителей, они выглядят моложе, чем казалось по голосам; они смотрят на меня пристально, с уважением, как если б я был начальником их сына.

С ним я полностью утратил чувство собственного достоинства; не из-за этого ли я был столь сильно к нему привязан?

Кого мне не хватает в жизни: того, кто сумеет меня побить; я думал какое-то время, что им окажется Т., что это одна из присущих ему черт, второе его естество, но из этого ничего не получилось; я думал долгое время, что это будет Венсан, но и из этого ничего не получается. Иногда я опасаюсь необходимости подобных обозначений, но, когда начинаю писать, сразу же появляется то, что должно было присутствовать в тексте только намеком: нечто невыразимое.

Я вернулся к витрине антикварного магазина; желанная картина исчезла; аренда ровера, который мы взяли с Венсаном напрокат, стоила ровно столько, сколько картина.

Он взял с собой в нашу поездку не наркотики, а бутыль с лосьоном из цветов шиповника, дабы нежность кожи послужила нашему счастью и обману чувств. Конечно же, снова хорошо сплю возле него, засыпаю рядом, когда он смотрит телевизор; повседневная маленькая радость других людей становится моей большой, особенной радостью.

Вторую половину дня я провел, пытаясь расширить свою задницу искусственным членом, чтобы Венсан мог войти туда безболезненно; когда он позвонил, я как раз смывал дерьмо и смазывал дилдо; я рассчитывал провести вечер с Венсаном и затычкой в заднице, но не говорить ничего, а развлекать себя мыслями о том, когда решусь ему в этом признаться.

вернуться

8

Кристиан Берар (1902-1949) - художник, сценограф, Декоратор. Портрет фотографа Хорста П. Хорста (1906-г999) написан в 1934 году.