— Нет уж! — выкрикнул он, вытаскивая несколько купюр. — Я так дела не делаю! Вот, держи.
Амар неохотно взял деньги. Отложив расчет, он рассчитывал сохранить уважение Саида и, возможно, получить большую сумму, если гончар позабудет, сколько в точности ему должен.
— Очень хорошо, — нерешительно сказал он. — Буду заходить, проведывать тебя.
— Ouakha, — ответил Саид без особого энтузиазма. И, когда Амар уже повернулся, чтобы идти, окликнул его, возможно вспомнив, что паренек сделал его заведение процветающим, и чувствуя, что был не в меру резок с ним. — Плохие настали дни, Си Амар. Нам всем приходится несладко. Сами порой не знаем, что говорим.
Амар повернулся, подошел к гончару и, встав на колени, поцеловал край его джеллабы.
— Всего доброго, хозяин.
Вот я и снова свободен, думал Амар, бредя обратно по мокрым улицам. С одной стороны, он был рад снова ощутить, что мир открыт для него, что все может случиться, и в то же время ему доставляло удовольствие чувство, что он сам возводит здание своего могущества, пока работает у Саида, чувство, что он движется к какой-то определенной цели. Теперь все его планы в одночасье рухнули. Но ни один человек не имеет права сетовать, когда его постигает неизбежное.
Цепочка осликов медленно двигалась по грязной, узкой улочке, таща корзины, набитые песком.
— Balek, balek, — нараспев подгонял их шедший позади мужчина. На голову у него был накинут рваный мешок из-под сахара, джеллаба защищала лицо от дождя. Когда они поравнялись, Амар, сам не зная почему, взглянул себе под ноги. На земле, в грязи валялась монета в двадцать риалов. Проворно нагнувшись, он поднял ее, пробормотав: — Bismil'lah ala maketseb Allah. — Поднял — и тут же припомнил похожий случай, произошедший с ним давным-давно, когда он еще работал на кирпичной фабрике у дороги на Тазу. В тот раз он наткнулся на целые сто риалов, не замеченные никем из прохожих. Он шел тогда на работу и отнес деньги прямиком своему хозяину. Тот пришел в ярость и, швырнув деньги на землю, ударил Амара по лицу, причем от неожиданности удар получился еще более чувствительным. «Это что, твои деньги?» — сурово вопросил хозяин. Амар ответил, что нет. «Тогда зачем ты их поднял? Следующий раз, когда найдешь что-нибудь на улице, оставь на месте и ступай своей дорогой». Потом хозяин послал мальчика за отцом Амара. Когда Си Дрисс пришел, хозяин отдал деньги ему и посоветовал хорошенько проучить сына, однако Си Дрисс не обратил внимание на его совет и ласково отвел Амара домой, по дороге сказав, что хозяин был прав насчет денег, но ошибался, велев, чтобы Амара наказали, и что он подыщет ему где-нибудь новую работу. Через несколько дней он устроил Амара подмастерьем сапожника в Черратине. Сколько раз, размышлял Амар, его отцу приходилось протестовать, когда с сыном обращались несправедливо? Наверняка часто, очень часто. Си Дрисс не мог вынести даже малейшего нарушения своих понятий о мусульманском кодексе справедливости, и именно за это Амар любил его глубокой, неподвластной времени любовью. За вратами справедливости лежал мир варваров, каффиринов, диких тварей.
Вернувшись домой, он застал отца и Мустафу, которые мирно сидели во дворе, ожидая, пока мать и Халима приготовят чай. Отец вовсе не удивился, что Амар снова остался без работы; он молча взял деньги, которые протянул ему Амар, и лишь потом сказал: «Присядь, выпей чаю». (Монета в двадцать риалов, подарок Аллаха, так и осталась в кармане, однако он отдал отцу все, полученное от гончара.)
Мустафа был мрачнее обычного. Он уже несколько недель не мог найти никакой работы, и втайне его задевало, что Амар так долго работает у гончара; теперь он мог больше не прятать глаза, а невозмутимо встречать взгляд брата. Средоточие жизни Мустафы находилось где угодно, только не дома, — скорей всего в одном из кафе в квартале Мулая Абдаллаха, подумал Амар; дома он просто замыкался в себе, огрызался, когда к нему обращались, но не жил по-настоящему.
— Все распухло, — глядя на переносицу Амара, сказала мать: она сидела на полу, раздувая угли в жаровне.
Си Дрисс вздохнул.
— Нос сломан, — спокойно произнес он.
— Ay, ouildi, ouildi! — начала мать и расплакалась.
— Ничего страшного, женщина, — сурово взглянул на нее старик. Но мать казалась безутешной и продолжала всхлипывать. Халима возилась с чайником. Обнеся всех чаем, она передала стакан матери и уговорила ее сделать хотя бы несколько глотков.
— Слушайте! — произнес Си Дрисс, поднимая палец, что-бы все умолкли. Издали донеслось надсадное, прерывистое пение, будто люди задыхались от быстрой ходьбы. — Студенты, — сказал Си Дрисс. Трудно было сказать, издалека ли доносилось пение, но явно не из их квартала. — Наши воины! — с горечью добавил старик.
— Да хранит их Аллах! — всхлипнула мать.
— Все табачные лавки в медине разнесли в пух и прах, — неожиданно вмешался Мустафа.
— Вот и хорошо, — ответил Амар.
— Это тебе так кажется, — проворчал Мустафа, сверкнув на брата глазами.
Си Дрисс намеренно пропустил мимо ушей этот неподобающий в его присутствии разговор и попросил Халиму налить ему еще чаю. Амар встал и прошел к себе наверх. Сев на матрас, он принялся думать о том, какой никчемный и скверный человек вырастет из его брата. Почти наверняка можно было сказать, что дурное настроение Мустафы объясняется исключительно тем, что ему не удалось достать кифа за последние несколько дней. Вероятнее всего, место, где он его брал, тоже больше не существует из-за беспорядков.
Казалось бы, теперь, когда в доме есть запас продовольствия, и, хоть вволю не наешься, голодать не придется даже в самые черные дни, Амар должен был бы расслабиться и успокоиться. Однако, напротив, он никогда еще не чувствовал себя таким нервным и взвинченным. Ему хотелось вырваться в город, быть повсюду одновременно, но дождь еще не совсем прекратился, да и к тому же Амар понимал, что, куда бы ни пошел, улицы везде будут пусты, а звуки будут доноситься из какого-то далекого места, которое не найти.
Амар попробовал было поиграть на дудочке, но она запела слишком громко в утренней тишине, звук был нелепый и угрюмый, так что, в конце концов, он швырнул ее на полку между сломанным будильником и цветной фотографией Бен Барека — футбольного кумира в сине-красной форме. Выйдя на крышу, он попытался различить хоть что-нибудь за ближайшими домами, но все затянула пелена мороси. Однако небо понемногу светлело. Амар вернулся в комнату и лег. Дышать было почти нечем. Сегодня даже соседские петухи, казалось, сговорились хранить молчание. До Аида оставалось всего четыре дня, и трудно было поверить, что на террасах не слышно овец. Такого странного затишья Амар не мог припомнить: прежде блеянье непрестанно доносилось со всех сторон за десять-пятнадцать дней до праздника. Некоторые семьи покупали животных даже за месяц, чтобы хорошенько откормить перед жертвоприношением. Но в этом году — ни звука, вот Амар и позабыл, что близится праздник. Если бы отец был внизу один, Амар мог бы решиться на неожиданный шаг — спуститься и поговорить с ним. Но там был Мустафа, и Амар не мог вмешаться в их разговор, к которому сам не имел отношения. Когда старик умрет, Мустафа, а не Амар, будет покупать овцу и приносить ее в жертву.
Амар задумался над тем, какой будет церемония в Эсмаллахе, ведь вооруженные берберы стоят в двух шагах от холма. Это было самое главное событие года, от которого зависело процветание и благосостояние города. В Эсмаллахе всегда собиралось не меньше сотни тысяч людей, они теснились на кладбище, рядами выстраивались на склоне холма, наблюдая, как кхтиб перерезает глотку овце, присланной султаном, а затем гонцы, действовавшие изумительно согласованно, несут жертвенное животное, пока оно еще дышит, на другую сторону, к Андалузской мечети. Было крайне важно, чтобы овца не издохла, прежде чем ее бросят к ногам гзара, в противном случае это считалось крайне дурным предзнаменованием на весь год. Но если солдаты-берберы заблокируют Баб Фтех, как же гонцам пройти через ворота? Сам Аллах следил за ними, поэтому каждый должен был стараться изо всех сил: если в действиях гонцов случится хоть малейший сбой, когда они будут передавать овцу друг другу, если кто-нибудь из них ненароком упадет, если путь не будет совершенно свободен, то овца может испустить дух еще по дороге, и, даже если последняя группа доберется до внутреннего дворика, неся овцу, как то и полагается, за все четыре ноги, усилия гонцов пропадут зря и городу придется весь следующий год терпеть немилость Аллаха, пока во время нового Аид-эль-Кебира оплошность не будет исправлена.