Сережа понял, что дело даже не в том, что на машинном дворе можно жить. Отцу хотелось сейчас любым способом оправдаться.
Кому-то снова нужно быть первым («На белом коне!» — въедливо пошутила мать), потому что деревня — это уже не целина. Здесь целинники потерялись среди колхозников, и целинного братства людей не получается, как, скажем, в палаточных городках. Новое следует начинать на новом месте. Да и что это за работа, прости господи? Жить в деревне, а на работу в мастерскую ходить за три километра…
— Так ты для себя выгоду хочешь найти? — с тихой злостью спросила мать. — А почему мы с ребенком должны страдать?
— Да какие же тут страдания? — воскликнул отец. — Ведь с течением времени все семьи целинников туда переедут…
Сережа с его отцом стояли на дороге, слушая оглушившую их разом тишину. Водитель бензовоза, кивнув на прощание: счастливо вам провести выходной! — нажал на педаль сцепления, и машина, обдав их облачком отработанного бензина, укатила прочь. Теперь они были одиноки под этим бледным шелковисто-голубым небом, с которого светило неяркое осеннее солнце. Но это одиночество представлялось Сереже уютным и даже совсем не страшным.
Вокруг была степь — голубовато-серая, жухлая, усыпающая на долгую целинную зиму. Неподалеку от дороги одиноко, но очень уверенно, не заботясь о грядущих переменах в природе, стрекотал кузнечик. Высоко в воздухе, распластав крылья, парил коршун…
Неожиданно легкий посвист, за ним — другой, третий — отвлекли Сережу. Его глаза, освоившись со степным миром, выхватили из невысокой коричневой травы рыжих зверьков, стоявших столбиком у красно-бурых кучек глины, за которыми скрывались входы в норы.
Впереди над дорогой, куда намеревались они шагать с отцом, неожиданно взметнулся густой черный рой. И коршун отозвался на движение птиц — дернулся на миг, взмахнув крыльями, и снова замер в своем полете-парении.
— Грачи, — сказал отец, задумчиво глядя вперед. — Готовятся.
Легкое, едва ощутимое движение ветра, как поцелуй матери, коснулось его лица и оживило какое-то неясное воспоминание о прошлой жизни. Сережа вздохнул, растревоженный этим неожиданным ощущением, и засмеялся. Отец подмигнул ему, закинул на спину рюкзак, и они пошли.
Каждый шаг крупных отцовских башмаков с тяжелой литой подошвой из каучука звучно и ясно отпечатывался на степной дороге, засыпанной гладкой речной галькой. Сережа шел рядом, и его взгляд был направлен не в далекую сиреневую мглу на горизонте, куда вела дорога, а несколько ближе, и он ясно видел то, что лежало, росло и двигалось. До белизны выгоревшие стебли растений у обочины, просыпанные хлебные зерна, которые не успели склевать птицы и унести в свои подземные кладовые сурки, суслики и мыши, сиреневую гальку, крупный кварцевый песок, обломки двустворчатых раковин, перебегающих дорогу жуков, черную мохнатую гусеницу…
В его сознании одна картина сменялась другой: тусклые, отшумевшие стебли костра, закостеневшие прутики гранатника, угрожающе скрюченный татарник, впрессованный в светло-коричневую степную землю речной грунт, который возили на дорогу целинники, чтобы сделать надежным путь к районному элеватору.
Запахи степного мира, так поразившие его в первый момент, когда он вышел из кабины бензовоза, теперь стали привычными, словно он успел напитаться ими. Но вдруг его ноздри дрогнули, ощутив нечто хорошо знакомое в пугающей близости. Он поискал глазами э т о.
На обочине лежали обгоревшие автомобильные шины. Они были сожжены давно, потому что степная пыль почти скрыла следы огня. Лишь в одном месте можно было различить, как податливый черный каучук застыл пузырями.
— В буран здесь три дня загорали наши ремонтники из второй бригады, — сказал отец, кивая на золу. — От машины осталось одно железо… Повезло просто ребятам…
— Их искали? — спросил Сережа.
— Конечно! — воскликнул отец, поправляя лямку рюкзака. — Но все дело в том, что они в буране сбились с главной дороги, никто же не мог знать, что они здесь…
…Сквозь сон Сережа вдруг почувствовал, что засветили керосиновую лампу. Электричество с одиннадцати вечера в деревне отключали. От открыл глаза и увидел: комната наполнилась людьми в медвежьих шубах и нагольных бараньих тулупах. Люди с улицы принесли запахи снежного ветра и кислой шерсти.
С изумлением смотрел он на ночных гостей, поражаясь обилию шерсти и долгополости одежд… Оказалось, что они везут оборудование на тракторных санях. Мотор подвел, ну и пошли, не пропадать же в степи!.. Пришельцам тут же вскипятили воду. Еда у них нашлась с собой. Один мужчина уронил полкаравая, словно камень грохнулся об пол…
Вздохнув, Сережа пристально глянул вперед. В степи что-то переменилось. Если вначале они шли, как бы рассекая плотную стену неподвижного теплого воздуха, который тревожили лишь изредка короткие свежие всплески, как пузырьки в стакане воды, поднимающиеся время от времени на поверхность, то сейчас встречный поток стал напряженнее, ровнее. В нем ощущалась тревожащая свежесть озерных трав, ила и воды. Они вышли к окраине большого степного болота, мочажине, как называли его в здешних местах. Крупными зелеными ежами темнели по болоту кочки, редкими островками — там и тут — росли камыши и осока. Из глубины мочажины слышалось старческое покряхтывание гагар, пронзительные крики куликов, сонное бормотание журавлей, отрывистые, словно воинские команды, крики гусиных вожаков.
От мочажины тянулся длинный пологий подъем, который они с отцом преодолели уверенно и быстро.
— А вот и маяк! — бодро сказал отец. — Мы с тобой отмахали без малого километров пять…
Впрочем, отец тут же поправился: это не маяк, а обычный геодезический знак, построенный в виде двойной усеченной пирамиды.
Неподалеку от маяка лежали крупные обомшелые валуны. Отец скинул с плеч рюкзак, и они присели на теплые камни. Сережа вдруг обратил внимание на перемену света в природе: из голубовато-серой окраска травы стала оранжевой. И тень, которую бросал на землю деревянный маяк, наполнилась фиолетовым сумраком…
Под его ногами что-то шевельнулось. Он глянул вниз и увидел коричневую ящерку, выбежавшую из-за камня. Она замерла, словно осваиваясь с незнакомцами. В ее крошечном черном глазу ослепительной оранжевой точкой отражалось заходящее солнце. Кожица под нижней челюстью ящерки медленно двинулась, на миг появился тонкий раздвоенный язычок, и она тут же ускользнула в тень серого гранита.
Отгорел огромный, вполнеба закат, и солнце ушло за сухие вянущие травы, и лишь, как отблеск этого заката, играл теперь в длинных, рвущихся вверх языках пламени оранжевый отсвет.
Искры из костра поднимались высоко вверх и гасли. Горячий невидимый жар огня время от времени трогал лицо Сережи, и он старательно пододвигался к отцу, сидевшему на куче сухого бурьяна.
Изменчивое трепетное пламя лепило, и тут же развеивало, из своей невесомой плоти призрачные очертания какой-то бывшей жизни — причудливые растения, деревья, животных. Где-то неподалеку слышались вздохи ветра, сонное бормотание птиц, стрекот насекомых, чьи-то вкрадчивые шаги.
Отец задумчиво глядел в огонь и говорил о жизни, которую он прожил до Сережи, о войне, о том, как он в большом южном городе ходил каждый день на завод, чтобы сверлить ручной дрелью отверстия под болты в корпусах комбайнов, а вечерами занимался на факультете механизации… Все это, должно быть, складывалось не так просто, потому что отец волновался, и его волнение передавалось Сереже, и он вздыхал вслед за отцом, и непонятная тревога терзала его сердце. И когда отец замолк надолго, он неожиданно приклонил голову на рюкзак и уснул легко и беспечно. Ему приснилась комната…
Она напоминала глухую клетку. С потолка на белом витом шнуре спускалась электрическая лампочка в черном карболитовом патроне. В стеклянной колбе слабо тлела красная нить. Свет пульсировал, жил своей особенной беспокойной жизнью. Он становился малиново-красным, иногда, набрав силу, разгонял устоявшийся комнатный полумрак коротким голубым всплеском. И в тот миг Сережа видел вещи, отбрасывавшие длинные густые тени. Родительскую кровать с горкой подушек, окованный цветной жестью сундук, зеркало с мутным стеклом, полку-угольник, на которой лежал семейный альбом с фотографиями, стояли книги и голубая шкатулка с нитками, пуговицами и наперстками. Свет из стеклянного баллона держал его настороже. Это был цвет запрета — красный.