— На той неделе. Помните?.. Перевели страну на летнее время. Забрали час, целый час! И я беспокоюсь. Я в сомнениях… Вдруг его не вернут, наш час? Что тогда?
— Вернут, — обещает Финкель без особой уверенности. — Всегда возвращали, должны и теперь.
Папу Карло это не убеждает. Говорит на прощание, в глазах боль-тоска:
— Еще одно, немаловажное… Случится короткое замыкание, потухнут небесные светила, где тот знаток-электрик, что вернет нам свет? Как его отыскать?..
Они возвращаются по обуженному проулку, меж каменных стен; страж на выходе произносит пароль:
— «Да не затопит меня поток вод…» Дополни.
Она дополняет:
— «…да не поглотит меня глубина…»
— Теперь ты.
Финкель уже не удивляется:
— «…да не закроет надо мной колодец отверстие свое…»
— Проходите.
Она шепчет, тайная его подруга, губы обметало словами:
— Милый, теперь твой черед. Увлеки меня в свой город. В улицы твои, переулки, в их звуки, запахи. Уведи туда…
…где перезвон трамваев на Бульварном кольце, липовый цвет на аллее, песочница с позабытым совочком, мальчик на педальной машине, тополиный пух по бортику тротуара, асфальт в жару, проминающийся под ногой, служительница с метлой, сметающая палые листья по осени, дворники со скребками по ледяной корке тротуара, соевые батончики в кондитерской, «Закройщик из Торжка» в кинотеатре на углу, диковинные газеты на стендах: «Лесная промышленность», «Водный транспорт», «Советский патриот», женщина в белом халате поверх пальто, с нехитрым приспособлением в руках, куда укладывают вафлю, на нее мороженое из бидона, обложенного льдом, поверху вторую вафлю, придавливают шпеньком — на тебе, лижи на здоровье…
…увлечь туда, где дожидается айсор, чистильщик обуви в тесной будочке, возле дома у Никитского бульвара, разрушенного тяжеленным чугунным шаром на тросе. Туда, где по праздникам продавали на бульварах шарики на резиночках, «тещины языки», писклявые «уди-уди», где затаились в киосках сгинувшие продавщицы газированной воды: без сиропа — копейка, с малиновым сиропом — пятачок; где у бочки с квасом томятся страждущие, цыганка на Арбатской площади, пугливо озираясь, нашептывает: «Позолоти ручку. Всю правду узнаешь…», а в комнате его памяти серая вата за двойными рамами, сахарница с колотым сахаром на столе, Надежда Андреевна Обухова по радио: «Я тебе ничего не скажу, я тебя не встревожу ничуть…», телефон в коридоре — K3-43-73, где схоронились голоса его родителей…
…туда, конечно, туда, чтобы взлететь через две ступеньки на последний этаж, встать у окна своего детства, углядеть напротив дом Лунина с колоннами, крыши, крыши, крыши до самого Кремля, откуда наплывали призраки его мечтаний, которым не стать ее призраками…
— Здесь, — удивляется Финкель, — нет чистильщиков обуви и киосков с малиновым сиропом, не попадаются и бочки с квасом…
Утром выглянет в окно, вздохнет огорченно: еще один апельсин исчез. Нет его на ветке, нет на траве. Не иначе встал под деревом подлый человек, с души темен, сбил апельсин палкой, растоптал, подметкой растер в месиво. И останутся три на дереве, три последних…
Звонок из Хадеры:
— Я тоже видела. Видела! Как гвозди вбивали в дерево, а оно живое, живое… И я, я живая… Поговорим?
— Поговорим.
— Кому начинать?
— Вам начинать, мне не перебивать.
Начинает раздумчиво, слово отделяя от слова, разгоняясь к долгой беседе:
— Не люблю себя на фотографиях. В зеркалах тоже не люблю. Даже в витринном отражении. Вижу не себя — свою бабушку, которая плохо говорила по-русски. А я, литературная девочка, хорошие стихи читала, плохие писала, бегала на поэтические вечера — от себя не убережешься, сочинитель.
— Очень уж вы суровы к себе.
— Не льстите, не надо…
Куда уведут их разговоры, в какие откровения?
— Я балованная. Меня любили, не скрывали этого, а здесь — никто и никому. Дали пособие, и всё. Так хотелось почувствовать тепло, ласку — сразу, по приезде.
Признание:
— Любить-то меня не за что…
Вскидывается:
— Не надо меня любить, не надо!.. Обласкайте хоть кого, и мне станет легче.
Подошло время затронуть запретное:
— Вы тут…?
Угадывает вопрос:
— Одна. Я одна. Муж работал на полигоне, весь в секретах. Мужа привезли в гробу, не дали его открыть; может, никого там не было.
— Дети у вас…?
— Дети были. Неродившиеся. Жили во мне, ждали своего часа. Трое. Нет, четверо… Я с ними разговаривала, кормила, укачивала, каждого называла по имени. Всех любила, но девочку особенно. Косички ей заплетала, платьица примеряла, туфельки с носочками… Теперь я старая, и они во мне умерли.
Горлом издает звук, сглатывая слезы.
— Выдумываю, всё выдумываю. Муж мой… Что делал на своей работе? Какую Хиросиму готовил? Не было у нас детей. Не могло быть. Прошла по свету и недодала, даже детей недодала…
Молчит. Он молчит.
— Читаю вашу книгу. Подбираюсь к последней части… Просьба у меня.
— Слушаю вас.
— Не дайте умереть вашему герою.
— Это от меня не зависит.
— Какие вы жестокие, сочинители!.. Пожалуй что так…
Уходит без оглядки день шестой, в котором герои так и не пришли к единому мнению по какому-либо вопросу и не последовала кратковременная удача, способная утешить хотя бы на время…
Часть седьмая
Синий дым Китая
Утро подступает торопливое.
День хлопотный.
— Что теперь? — спрашивает Ая.
— Надеваем фартуки. Косынки. Берем метлу, тряпки, ведра, пылесос. Генеральная уборка! Перед приездом родителей!
Стараются все.
К себе без поблажки.
Даже Ото-то, потный, взъерошенный, бегает по комнатам, суматошится без особой потребности. Раскраснелся. Помолодел. Растрепались пряди волос. Человек при деле, нужном и важном, не мешайте человеку.
Возятся до полудня.
Потом обедают.
Отдыхают от непосильной работы.
Идут к Ривке-страдалице.
В квартире у Ривки переполох. Ривку забирают в дом престарелых, и соседи собираются у ее постели. Финкель, Ая и Ото-то, Дрор с девочкой, которая держит его за руку, филиппинка приткнулась у двери в тревогах за завтрашний день. Тут же — без них не обойтись — Бублик с Ломтиком, которому сменили подмоченные штанишки на новые.
Сумерничают за задернутыми шторами. Ривка убеждает собравшихся:
— Семьдесят лет — это не так уж и мало. Можно многое успеть, если, конечно, постараться.
Ото-то волнуется:
— Не остаться ли насовсем? Всем вместе. На нашей площадке.
Вздыхают:
— Если бы…
Дрор вскидывается на стуле:
— Слушайте!.. Я же могу и там. В доме престарелых. Оживлять сердца сокрушенных.
Девочка морщит лоб в сомнениях:
— У престарелых? Очень уж престарелых?.. Там я согласна.
Филиппинка сообщает вдруг:
— В нашей деревне. Женщина. Пару лет прожила на том свете, вернулась и стала жить заново.
Обдумывают такую возможность, принимают или отвергают; Ривка прикидывает: «Заново? С Амноном? Я согласна».
Приходят санитары с носилками.
Все провожают Ривку до машины.
Прощаются. Обещают навещать. Долго глядят вослед…
…еда станет пресной, разговоры никчемными, окружение безликим, интересы подернутся ряской, без родника на дне и кувшинки на плаву, тешащей взор. Для стариков нет отдаленного завтра, нет порой и сегодня в неулыбчивом существовании. Сначала не видишь себя со стороны. Затем не хочешь видеть. Не можешь. И наконец, какая разница?..
Можно запасать камушки на могилу.
Ривку удивят старушки, потребляющие немало пищи, будто накапливают ее к дальней дороге. Одна из них тут же сообщит новенькой, гордо потряхивая кудряшками: «Взяла от жизни всё, что успела забрать. И пусть они задавятся от зависти-обиды. Они все…» Другая прибавит свое: «Отец прислал деньги на пианино, а мы купили корову. В войну не было кормов, молока у нее тоже не было…» Третья, глухонькая, слепенькая, в белых валенцах, в синем платье с горошинами, силком выдернутая из Среднерусской возвышенности, будет вскидываться на стуле с каждой ложкой супа: «Тебе это ндравится? Мне не ндравится. Что тут может пондравиться?..»