— Зачем тебе кофе? Такому маленькому?..
После завтрака приходит Ото-то, и они принимаются за дело. Выкинуть из дома излишнее, отобрать вещи, которым нет места в подступающем дне, — неотложная их забота. Мама Кира и папа Додик гуляют по Мальте, помешать не в состоянии, Ая и Ото-то бегают по квартире, выискивают, несут к дедушке на окончательное решение.
— Тапочки?
— Оставить.
— Они же драные!
— Выкинуть.
— Шапка?
— Чья?
— Ничья!
— Выкинуть.
— Коврик?
— Чей?
— Твой!
— Оставить.
— Горшок с кактусом?
— Отнести на балкон.
— Там и так много!
— Отдать Ото-то.
— Вазочку с трещиной?
— Ему же.
Ото-то берет с удовольствием, утаскивает к себе, усердием переполнен: чем больше вещей в доме, тем легче что-то найти.
Ая сомневается:
— Нам не нагорит?
— Они не заметят, — обещает Финкель, ибо вещей в доме немало, а мама Кира подбавляет и подбавляет после каждого путешествия. Шкафы пучит от одежды, статуэтки теснятся на полках, картинки покрывают стены туалета, забавные фигурки на магнитах облепляют дверь холодильника — Финкелю тесно посреди чрезмерного обилия, к новым вещам долгое у него привыкание, но папа Додик не перечит, и мама старается вовсю.
«Что такое? — сокрушается мама Кира. — Пропадают вилки. Чайные ложки исчезают. Ситечко не отыскать». Дедушка с внучкой переглядываются: «Ложки мы не трогаем. И вилки. Ситечко — тоже не мы». — «Телевизор бы еще выкинуть, — мечтает дедушка, — но они обнаружат».
Выходят из дома, видят реб Шулима под нависшими апельсинами, в глубинах своей отрешенности. Финкель проверяет привычно: четыре, всё еще четыре, к вечеру запишет:
«…у реб Шулима черная точка в глазу; хлопотливая букашка зависает на краю зрения, чтобы сорваться с места, шустро перепорхнуть на дерево, с дерева на дом, с дома на облако. „К этому привыкают, — успокоил глазной врач. — Перестают замечать“. Но он привыкать не желает. Сказала та, чье прощение не вымолить: „Живешь не в себе, Шулим, живешь рядом, будто отстегнутый. Лишь бы не отвечать за себя, не отвечать за меня, годы перетерпеть — тихой тенью по стеночке“. — „Я звал, но ты не пришла“. — „К кому было приходить, Шулим? К тому, кто снаружи, или к тому, кто внутри?“ — „Хотелось как лучше“. — „Как лучше, хотелось и мне…“»
Женщина разместилась в будке, распирая ее изнутри, торгует лотерейными билетами, и остается гадать, как она втиснулась в тесное пространство.
— Ставлю ему бутылку — выжрал. Ставлю другую — то же дело. Дак с моих доходов не напасешься.
Топчется у окошка мужичок с неизбывной жаждой в груди, спрашивает старого знакомого:
— На взлет?
— На прогулку, — отвечает Финкель. — Город раскидистый, есть на что посмотреть.
— Может, и мне с вами?.. — размышляет мужичок. — Дала бы на автобус.
— Заработай сперва, — отвечает неласково из будки.
— Сказала… До работы надо еще доехать, а у меня на билет нету.
— Не дам, — говорит решительно. — Пропьешь.
Мужичок оглядывает ее мутным взором, с неким, казалось, ошеломлением, затем сообщает:
— Баба моя, поперек себя баба! Таежная, из промысловых, нигде не пропадет! Ты ее в пустыню закинь, в вечную мерзлоту, она и там извернется, мужику заработает на прокорм. Думаю даже так: скинуть ее с тридцатого этажа, упадет на лапы. Точно тебе говорю: баба — она живучая.
Осматривает придирчиво женщин на улице:
— Здешние не такие. Куда против моей.
Автобус увозит их в город, мужичок вздыхает вослед:
— Матери бы послать… Доллара два. Душа болит за мать…
— Нам сходить? — спрашивает Ая.
— Через две остановки.
— Зачем же встали у дверей? Так рано.
Хороший вопрос, сгодится на обдумывание: отчего мы совершаем то, что совершаем? Ответ может быть таков: «Состарилось, уходит поколение, срок отбывавшее при скудости-стеснениях. Не изготовят. Не завезут. Не подпустят. Не выложат на прилавок. Автобус не остановится, остановится — не откроют двери, откроют — не успеешь сойти…» Возможен и иной ответ, если он, конечно, существует.
Старушка — улыбчивая горбунья с обезьянкой — примостилась на парапете в центре города. Обезьянка танцует в ее руках, вскидывая тряпичные ноги, старушка шевелит бескровными губами, выпевает слабеньким голоском: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь…»
Бровки белесые, реснички реденькие, носик остренький, сиротливая монета в стаканчике. Огорчаются за нее: одинокая, должно быть, заброшенная старушка, достойная сожаления, а она отвечает:
— Я не одна. Я с подружками. Одно плохо: они при мужьях. Ходят парами, меня с собой не берут.
Финкель интересуется:
— Бабушка, не устала?
— Какая тебе бабушка… Помоложе буду.
— Шла бы домой. Отдохнула.
Смотрит на них светлыми, отцветшими глазками, в которых приязнь с хитринкой:
— Чего там не видала… Стены одни. Тут хоть на людях. Тучка — не медведь.
Звякает монета в ее стаканчике. Звякает другая.
— Очень вам благодарная, но можно без этого.
— Зачем же петь?
— А для удовольствия… Думала: всё уж, износилась, граждане-товарищи, докукую какая ни есть, — сняли катаракту с глаз и оживела. Мир просветился. Тьма рассеялась. Лица придвинулись. На что хошь сгожусь!
Взглядывает с торжеством, говорит с вызовом:
— Кто ломкий, а мы из пластинчатых. Согнут — выпрямлюсь, платьице себе спроворю, укладку сделаю, стану хорошиться, глазки строить… Тоже не худо!
Затягивает: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь…» Ая подпевает: «Я тучка, тучка, тучка…» Обезьянка лихо притоптывает тряпичной ногой, Ото-то шлепает по асфальту огромным башмаком, прихлопывает ладонями, выказывая лошадиные зубы: «Я тучи-ка… Тучи-ка…» Прохожие останавливаются, улыбаются, кидают монеты в стаканчик.
Попели. Повеселились. Собираются уходить, а старушка просит:
— Умыкните меня. Всё веселее.
Останавливаются.
— У вас внуки есть?
— Есть, — отвечает. — Даже телефон подарили — призывать на помощь, а я его отключаю… Так что? Станете умыкать?
Финкель говорит:
— Разве можно похитить чью-то бабушку? Уму непостижимо.
Идут есть мороженое — Ото-то на радость. Улыбчивая горбунья с обезьянкой шагает следом, не отстает.
— Бабуля, ты куда?
— Куда вы, туда и я.
Вопрос ставится на обсуждение.
— Возьмем? — спрашивает дедушка.
— Возьмем, — соглашается внучка.
— Мороженое… — беспокоится Ото-то. — На всех не хватит.
— Хватит.
— Мне вашего не надо, — гордо заявляет старушка, позванивая монетами в стаканчике. — Своего наработано. Зяма, муж мой, упреждал перед загулом: деньги и нервы полагается тратить.
Финкель повторяет задумчиво:
— Мир просветился. Тьма рассеялась… Не снять ли и мне катаракту?
А старушка в ответ:
— Порадуешься — всё увидишь. Опечалишься — себя разглядишь.
Возле кафе стоит стул.
На стуле примостился хмурый баянист, голову склонил набок, чуб свесив поредевший, небрежно растягивает мехи: «Буденный — наш братишка, с нами весь народ…»
Жарко. Солнце припекает. Женщина останавливается возле него, слушает, кладет монету в футляр от баяна, улыбается стеснительно:
— В память о дедушке…
В кафе благодать. Разложено под стеклом великолепие всяких сортов. Усаживаются за стол, смакуют ванильные, шоколадные, лимонные, клубничные шарики.
У окна дед с внуком. Оба упитанные, мордастые, с наслаждением потребляют огромные порции со вкусом вишни, персика, киви и пассифлоры. Дед приглядывается к ним, подходит:
— Честь имею, граждане товарищи!
Финкель отзывается:
— И мы имеем.
Простоват с виду, возможно, плутоват; мог бы затеряться на дворовой скамейке, среди игроков в домино, там он на месте. Глаза выпученные, шальные, сеточка нездорового румянца на щеках, из ушей торчат пучки сивых волос, которые не мешало бы укоротить. Из тех творений, довольных собой, что не знают преград на море и на суше.