Пушилин остановился около лиственницы, взглядом пробежал по стволу.
– Видишь дырку вон? – спросил у вставшего за спиной у него лейтенанта.
– Ну.
– Слазить нужно. Там бумага. План.
– Лезь.
– Подсади. Или давай я подсажу.
Начальник НКВД колебался, раздумывал, что лучше сделаться самому подставкой Пушилину, или же подняться на его плече. Явно ему не нравилось, не входило в его расчеты столь тесное сближение.
– По жерди заберись, – сказал он.
Не споря, Пушилин направился к кустарниковым густы зарослям.
– Постой, – окликнул Тёмушкин. Видно, ему пришло на ум, что отпускать далеко от себя вчерашнего подследственного не менее опасно, нежели становиться рядом. – Снимай сапоги, подсажу.
Лейтенант явно нервничал, голос звучал прерывисто. Пушилин напротив был в эти минуты совершенно спокоен. Чтобы его, сызмальства таежника, воина Германской и Гражданской, заматерелого лагерника, в поединке обыграл этот жердеобразный костолом-пацан? Не бывать такому.
Может, не стоит рисковать, думал он, стоя на плечах у лейтенанта, нашаривая в дупле револьвер, освобождая из тряпицы. – Вдруг да револьвер даст осечку, столько лет из него не стреляли. Не должен. В крайнем случае свалит Тёмушкина с ног, сцепятся в рукопашной.
Он посмотрел сверху вниз на недавнего своего мучителя, увидел черноволосую взлохмаченную голову. Обратил внимание на руки. Правая спрятана в кармане галифе.
– Что там? – нетерпеливо прозвучал голос лейтенанта.
– Сейчас...
Пушилин нащупал ребристую поверхность револьверного барабана, крутнул барабан. Он подался легко.
– Застряла тут, – нарочно громко проговорил Пушидин, так же наощупь взводя курок. – Приподнимись чуть.
И в тот момент, когда лейтенант попытался встать на цыпочки, вынул из лиственничного дупла наган и, проворно опустив дулом вниз, нажал на спусковой крючок. Оружие не подвело, выстрел грохнул.
Пуля угодила лейтенанту в темя, и он повалился набок в высокую траву. Пушилин ускорил падение, с силой оттолкнувшись ногами от плеч лейтенанта, спрыгнул на землю. Не мешкая, подскочил к Темушкину. Он был мертв. Босой ногой перекинул пока еще податливое тело гэбэшника на спину, высвободил из кармана галифе руку. В ней был зажат револьвер.
Пушилина револьвер не интересовал. Сунув за пазуху свой, быстро обшарил Тёмушкина. Удостоверение, немного денег, трешек и пятирублевок, в нагрудном кармане и планшетка, пристегнутая к поясному ремню, – все, что имелось при убитом. Пушилин взял это. Часы, тикающие на руке, не тронул, только поглядел время: давно за полдень, начало третьего. Встав, недолго смотрел в неживое с открытыми остеклеяелыми глазами лицо.
– Дурак, – сказал негромко вслух, подумав еще раз, что Тёмушкин всерьез надеялся перехитрить его, выйти победителем в поединке с ним. Куда больше дурак, если впрямь рассчитывал получить от Пушилина долю золота, кануть, раствориться в необъятных землях России.
Подхватив свои сапоги, Пушилин пошел прочь от трупа, к шумливой речке. Ополоснул водой лицо, вымыл ноги, обулся. На прибрежный галечник вытряхнул содержимое темушкинской планшетки: пачка «Беломорканала» и коробок спичек, бланки ордеров на арест, в которые оставалось вписать лишь фамилии, свернутая газетка, листки исписанной бумаги.
Пушилин заметил листок, заполненный его почерком; рука невольно потянулась к этому листку. Прочитал не однажды повторенное ему адвокатом, затверженное наизусть:
"Начальнику краевого Управления НКВД
Заявление
Довожу до вашего сведения, что начальник МхххРО НКВД Тёмушкин А. В., носящий спецзвание лейтенант госбезопасности утаивает от Соввласти З (три) пуда золота в слитках и монетах царской чеканки...
Кроме того, А. В. Тёмушкин до недавнего времени не раз хвастался, что родной его дядя приходится родственником и был очень близким другом И. Н. Смирнова, комиссара 5-й Красной армии, пред. Сибревкома, оказавшегося позднее ярым троцкистом, шпионом и антисоветчиком.
20 авг. 1936 г."
Пушилин читал, а в памяти невольно всплывала сценка, когда он написал и протянул эту бумагу-заявление лейтенанту. Тёмушкин, чадя папиросой, щурясь от дыма, лениво подвинул к себе эту бумагу. Со словами: «Что-то мало написал», уставился на нее. Лицо его вдруг перекосилось, побагровело, он швырнул бумагу на пол. вскочил, дерганым движением расстегнул кобуру.
– Ты что, контра! – заорал. – Застрелю как собаку.
– Стреляй, – спокойно ответил Пушилин. – И бумагу порви. Только новую напишут. Неделю подождут, и отошлют, куда следует.
Лейтенант, тяжело дыша, ошарашенно смотрел на Пушилина. Опять от громкего его голоса зазвенели стекла в окнах кабинета.
– Идиот! Кто тебя научил?.. Думаешь, поверят этому?!
– Поверят. Быстрей, чем в главаря «Коалиции». Особенно, если указать, где золото.
Начальник НКВД подошел к Пушилину, резко замахнулся. Удара, однако, не последовало. Он уперся руками в край стола, кликнул конвоиров, распорядился:
– В первую камеру!..
Как мучился, холодел от страха в одиночке Пушилин в нескончаемом ожидании! Боялся, дверь однажды распахнется, и лейтенант со злорадной ухмылкой объявит: отыскались твои жена и сын. Хоть место, где хорониться им, не высовываться ни под каким предлогом назвал надежное, корил себя: есть куда более укромные уголочки...
Теперь сомнения и главные страхи позади. Тёмушкин мертвый лежит под лиственницей, вотчина его осталась в сорока километрах...
Он давно, едва не с самой Гражданской не держал в руках газет. Из любопытства, – что пишут в них теперь, взял вытряхнутую из темушкинской планшетки. Свежая, за 26 августа, краевая газета.
«Врагов и изменников – к расстрелу!» – крупными буквами было напечатало во всю первую полосу.
«Пять дней в Октябрьском зале Дома Союзов в Москве перед Военной Коллегией Верховного Суда СССР слушалось дело главарей и эмиссаров троцкистско-зиновьевского террористического блока, – выхватывали отвыкшие от чтения глаза Пушилина. – Вечером 23 августа Военная Коллегия Верховного Суда вынесла приговор. Зиновьев, Каменев, Смирнов и тринадцать других членов блока приговорены к расстрелу за террористическую деятельность и измену...».