Но лучше всего медведь чувствовал себя в шатре старушки, когда она вечерами при костре напевала свои грустные песни, вспоминая сына. Притаившись недалеко от огня, во мраке, он неподвижно лежал и слушал, а его глаза сверкали удивительным блеском...
Порой он пропадал в чаще на несколько дней. Возвращался исхудавший, с потрёпанной шерстью, с глазами, затянутыми туманной поволокой. Тогда ещё внимательней он всматривался в лицо старушки и ещё дольше лежал у костра. А Мукасон становилась ещё грустнее. Она сидела рядом с ним целыми днями, почёсывала его громадную голову и напевала песни, которые он так любил слушать.
Но однажды медведь не вернулся в селение. Напрасно воины искали четвероногого друга. Попусту они обшарили все леса и горы.
Род снова был в великой печали, а старая Мукасон проливала слёзы у костра.
Воины в знак печали начинали вечерами танец медведя. Подражая тяжёлой и валкой походке Гитчи Моквы — медведя, — они кружились у костра, то припадали на руки, то вновь, поднимаясь на ноги, вертелись и топтались на месте. Затем в круг танцующих вступал колдун, наряженный в шкуру медведя. Воины приостанавливались и в такт ударов барабана отбивали ритм ногами. Начиналась та часть танца, которая описывала жизнь медвежонка в индейском селении, его охотничьи походы и таинственное исчезновение. Колдун показывал битву с волками, героическую смерть медведя.
Прежде чем луна выплывала на середину неба, танцы заканчивались, и каждый в глубоком раздумье шёл к своему шатру.
Как-то вечером старушка очень долго не могла заснуть, а когда наконец её сморил сон и она закрыла глаза, услышала лёгкое царапание по шкуре шатра.
Мукасон встала с подстилки — в шатёр просунулась голова медведя. Вид его был каким-то странным. Шерсть на нём висела клочьями, взгляд был мутным, куда-то пропал прежний блеск его глаз. На левом боку запеклось большое кровавое пятно.
— Мама, это я, Тули-медведь. Вот и сбылось предсказание, о котором я говорил тебе из огня. Много Больших Солнц я жил под твоей крышей, снабжая мясом домашний очаг и провожая охотников за добычей. Настало время, чтобы ты узнала всё до конца. Пойдём за мной.
Никем не замеченные, они тихо выскользнули из селения и, словно две тени, исчезли в густых зарослях. Тули-медведь посадил старушку на плечи и только ему знакомыми тропинками среди высоких деревьев и скал устремился на юг.
![Белый мустанг imgC3FA.jpg](https://litlife.club/books/224539/read/images/imgC3FA.jpg)
Той же самой дорогой несколько лет тому назад шёл он как человек с маленьким Осимо, теперь он вёл по ней свою мать, и только тусклые звёзды указывали ему путь в темноте.
Перед рассветом медведь остановился. Мукасон слезла с его плеч и осмотрелась вокруг. Прямо перед ней стояла большая сосна с широким дуплом. А вокруг были густые заросли глога и дикой малины.
Медведь подошёл к дуплу.
— Тут спит вечным сном маленький Осимо. Его злодейски убили те же самые, что убили и меня: ненасытные белые захватчики. Всё это время, когда я был в вашем селении, мама, я выслеживал их и старался пригнать к месту преступления. И вот три ночи тому назад, здесь, где убили меня и Осимо, я дал им бой. Того, что стрелял в меня, а также его дружков уже нет в живых. Их было пятеро. Эта рана на моём левом боку— след топора того, пятого, когда я был уже утомлён борьбой. Жалко Осимо, славный из него был бы воин. Заботься, мама, об этой могиле в дупле дерева. А сейчас я ухожу. Прощай!
Старушка почувствовала нежное пожатие могучих лап.
Ещё несколько мгновений качал её в своих лапах сын-медведь, потом бережно опустил на землю, повернулся и медленно побрёл в чащу.
Она не звала его, не плакала, знала: судьбы уже не изменить. Должно исполниться то, что предсказали духи. Она смотрела ему вослед долго-долго, пока он не исчез за деревьями. Потом её уста прошептали что-то, что могло быть и молитвой и благословением. Затем она повернулась и пошла в сторону селения.
Ещё долго Мукасон находила перед своим порогом свежее мясо и следы медвежьих когтей.
Ещё долго ни один бледнолицый несмел показаться в окрестных горах. Разорванные в клочья клыками и когтями трупы были грозным предостережением.
Ещё долго после смерти старой Мукасон воины встречали медведя, который, стоя на задних лапах, махал им издалека, а потом исчезал во мгле.
ВЕЛИКИЙ ПОДВИГ ЭУХЕТА — БЕШЕНОГО МУСТАНГА
Между высоких деревьев медленно катит свои воды величественная река, спокойная и гладкая, как расплавленное стекло или безоблачное, ясное небо в жаркий летний день. Кое-где ложе реки сужается, бег её становится проворней, она размывает берега, чтобы дальше разлиться снова широким, спокойным течением.
Крупные обломки скал с плоскими вершинами, словно спящие чудовища, торчат из воды.
По берегам реки расстилается вечная чаща, полная тайн и лесных духов, отзвуков, криков, писков...
Внизу, у самой земли, в удалении от зелёных вершин и сплетённых ветвей, лежит страна тени, куда никогда не проникает солнечный свет.
Над головой, под ногами, с боков — всюду виден мох. Он покрывает всю чащу, заглушает шаги. Местами моховые кучи — в человеческий рост, гирляндами мох свисаете ветвей деревьев. Во все стороны разбегаются тропинки, протоптанные зверями к водопою. Высоко в синеве неба повис орёл, словно на невидимой нитке, в прибрежных кустах спит ядовитая гремучая змея.
Далеко-далеко на реке появляется маленькая чёрная точка. Она растёт, приближается и наконец приобретает очертания каноэ из берёзовой коры. Оно легко, как засохший осенний лист, несётся по водной глади посередине зелёного ущелья, образованного высокими пихтами, подступившими к самому берегу, и повторяющего своим эхом шум каскадов и всплески вёсел. Орлиные перья на головах гребцов колеблются одновременно, медные плечи и шеи качаются согласно — в такт движению вёсел.
Лучи солнца ласково играют на мокрых вёслах, ритмично вылетающих из воды. По ожерельям из длинных медвежьих клыков и когтей, по космам волос, упавшим на лоб и свисающим почти до половины носа, можно узнать мужчин из племени кри. Могучие торсы, вспотевшие от напряжения, блестят на солнце, как полированная медь.
Они спешат, чтобы опередить белых и предупредить своих о грозящей опасности. В верховьях реки они натолкнулись на следы, которые вели в сторону селения племени кри. Бледнолицые проходили здесь два дня тому назад.
У индейцев впереди было два дня тяжёлой дороги и два водопада, которые надо преодолеть, прежде чем они прибудут в своё селение. Груды воды падали с грохотом и шумом с высоты полёта стрелы и, разбиваясь об обломки скал на мельчайшие брызги, образовывали большую водяную тучу. Те водопады назывались Водами, Которые Говорят.
Однако два воина ошиблись, думая, что они опередят белых захватчиков, потому что именно сейчас они приближались к тому самому месту, где бледнолицые устроили засаду.
Солнце било прямо в глаза гребцов, и они не могли заметить людей, хорошо укрывшихся и замаскировавшихся среди ветвей громадного дерева. Подмытое рекой, оно наклонилось над ней, переплетя свои верхние ветви с ветвями деревьев, росших на другом берегу.
А белые хорошо обдумали свой план.
На расстоянии двух полётов стрелы они оставили несколько своих, которые позволили воинам спокойно проплыть мимо них по реке, а потом выскочили на берег, шумя, крича и беспорядочно стреляя.
Оба воина были убеждены, что именно в том месте они и проскочили белых, и уже не ожидали засады. Гребя изо всех сил, они подплыли под наклонённое дерево и... в этот момент почувствовали на своих плечах ремённые лассо. Нападение было таким неожиданным и быстрым, что они не успели даже схватиться за оружие. Скрученных ремнями, их притащили к берегу.
Белые окружили их.
— Ну, что, краснокожие, не ожидали такой штучки, а? — спрашивал на ломаном языке их племени один из белых.
— Наши «длинные глаза» обнаружили вас прежде, чем вы думали, — хохотал другой, потрясая чёрным продолговатым предметом.