— Но это невозможно, господин председатель суда.
— Помогите же мне, пожалуйста. Вы взяли свою жену под руку?
— Нет, мы шли рядом, на известном расстоянии.
— Жена ваша могла споткнуться.
— Мы шли по ровной земле. По широкой бескрайней равнине. Она была похожа на замерзшее озеро.
— На озеро? Очень интересно. Почему вам на ум пришло озеро?
— Наверно, потому, что где-то поблизости было озеро, пусть раньше. Я просто привел сравнение. Может, это и не было замерзшее озеро. Просто равнина, широкая равнина, у которой не видно ни конца ни края. Так мне кажется.
— А ваша жена не испугалась?
— Навряд ли. Когда женщины решаются на что-то, они менее пугливы, чем мужчины. Впрочем, мы не разговаривали друг с другом.
— Не сказали ни слова. Почему же?
— Слова уже были не нужны.
— Но послушайте, подсудимый, предположим, я очутился бы в вашем положении, а жена моя шла бы рядом… Нет, это невозможно представить себе. Неужели вам не кажется, что это было жестоко?
Подсудимый не отвечал. Он напряженно думал, лоб его прорезали морщины.
— Вы это признаете? — спросил председатель суда, помолчав немного.
— Признаю? Что?
— Что это было с вашей стороны жестоко.
— Вот оно что. Нет. Или да, признаю. Может быть, немного жестоко. Но разве от этого есть средства… Похоже, как при головной боли. Глотаешь таблетки, когда нет сил выдержать, и тогда кажется, что тебе стало легче. Но головная боль все равно осталась. Притаилась где-то в глубине. И ты это чувствуешь очень хорошо, но, поскольку благодаря таблеткам острота прошла, надеешься, что избавился от своего недуга.
— У вас часто бывают головные боли? — быстро спросил председатель суда.
— Не чаще, чем у других людей.
— И тогда вы принимаете таблетки?
— Конечно. Зачем же мучиться?
— А сейчас у вас тоже болит голова?
— Нет, по я немного устал.
— А как было в ту ночь? У вас болела голова? Вы принимали таблетки?
Подсудимый улыбнулся.
— Ах, господин председатель суда, даже проводить аналогии мне и то не разрешается, меня сразу ловят на слове. Ведь правда? Но не все же можно перевести на язык юриспруденции. Если настаивать на этом, недоразумений не оберешься. Да и обычный язык не в силах многое выразить: слова подобны таблеткам от головной боли. Просто мне кажется, что нам с женой уже не было необходимости беседовать. Мы оставили позади мир с его головной болью — словами. И то была не моя заслуга, а заслуга жены, ведь я оказался несостоятельным. Все равно, снег был само совершенство: прохладный, мягкий, бесшумный и одинокий! Ах, боже, как легко довериться снегу! Нет, не надо было бояться, что ты встретишься с кем-нибудь и столкнешься с ним. Вот в чем дело. Но я оказался несостоятельным, еще не созрел для счастья. Я оглянулся, сам не знаю почему. Впрочем, может быть, знаю, ведь у меня теперь появилось много времени, чтобы осознать свое тогдашнее поведение, хотя осознание плохо помогает, — наверно, мне тоже следовало до этого плакать по вечерам. Тогда и от меня остался бы лишь носовой платок со следами слез. Но я был чересчур труслив, чтобы открыто отказаться от всяких страховок. Вот почему я нахожусь здесь и причиняю вам столько хлопот, — сказал подсудимый, улыбаясь. — Люди, которые оглядываются назад, по справедливости садятся на скамью подсудимых.
— Когда вы говорите, что оглянулись назад, вы имеете в виду какое-то определенное происшествие, которое случилось в ту ночь? — спросил председатель суда. — Или точнее: вы оглянулись, бредя по снегу? И при этом выпустили из глаз жену? Я прав? Она, стало быть, прошла дальше, пока вы оглядывались? Так прикажете вас понять?
— Не исключено, что я и не оглядывался вовсе. Кто это может сейчас вспомнить? Ведь снег — повсюду. Даже моих следов уже там нет, их сразу же замело снегом. И это самое восхитительное. Все вокруг бело: наверху и внизу, слева и справа, — и хлопья валят не переставая. Меня спрашивали, сколько часов это продолжалось. Спрашивал полицейский и засекал время, глядя на часы. И следователь спрашивал, чтобы занести в протокол. Но снег идет уже целую вечность и никогда не перестает идти. Большие белые хлопья. И здесь, где мы сейчас находимся, тоже идет снег. Мы говорим и говорим, но слова не проникают вглубь. Они замерзают и в конце концов падают на землю в виде все умиротворяющего снега. Надо только научиться смотреть. Неужели вы этого не понимаете, господа? Снег засыпает людей, которые сидят за одним столом и пытаются беседовать друг с другом поверх белой скатерти. Один спрашивает: вкусный ли сегодня суп? Другой, он сидит напротив, отвечает: да, он на редкость вкусный. А пар от тарелок с супом поднимается к потолку и падает вниз в виде снежинок. А потом приносят второе блюдо мясо. Когда мясо режут, нож соскальзывает и издает неприятный звук, в это время сидящие за столом беседуют о мяснике, о том, что он говорит, и о цепах на мясо. Обсуждают газетные новости и изрекают: те или эти знакомые делают то или это, и живут они, пожалуй, не по средствам, зато в свое удовольствие, и если опять начнется война, то они по крайней мере будут знать, что успели кое-что урвать от жизни, в этом смысле им не в чем будет раскаиваться. Но самое главное — это здоровье. И так продолжалось без конца, семь лет подряд, целую вечность. Слова! Слова! И непрестанно шел снег. Снежные хлопья падали все гуще. Люди за столом уже давно не видят сотрапезников. Тем не менее они не встают, чтобы обойти вокруг стола и приблизиться друг к другу. Они говорят, не обращая внимания на снег, каждый на своей стороне стола. Слова, слова. Снег хочет подарить им одиночество, но они не принимают его подарка. Не примут до тех пор, пока не задохнутся… Может быть, я по старой привычке выкликал неправильное имя? Может быть, мне и вовсе не надо было ее звать? Неужели и я оказался недостойным одиночества? Неужели и я предал, пропустил свой единственный шанс? Тогда меня следовало бы…
На этом запись обрывается, обрывается на середине страницы, на середине фразы.
Виток спирали IV
Помилование
![Избранное i_005.jpg](https://litlife.club/books/223425/read/images/i_005.jpg)
Я готов ко всему, сказал я молодому священнику. Ничего другого мне и не оставалось сказать, но, надеюсь, слова мои все-таки прозвучали достойно. По мере сил мне хотелось помочь ему уверовать в то, во что он старался верить. Ведь он был намного моложе меня, очень намного.
Да, наконец-то я подпишу прошение с просьбой о помиловании, подпишу, так сказать, ради него, хотя сам я не знаю, зачем и почему меня надо помиловать и кто в этом, собственно, заинтересован. Но всего этого священник, надо думать, не заметит. Я пойду туда, они положат передо мной бумагу, которую сочинят за меня. Потом, явно обрадовавшись, похлопают меня по плечу и скажут:
— Ну вот, видите. Почему же вы так долго тянули?
Какие легковесные слова! Меня это даже немного трогает. Я должен был бы им ответить:
— Как я могу не оттягивать то, чего вообще не в силах себе представить?
Но что я таким образом выиграю? Ничего, отниму у них детскую надежду на мое исцеление и заставлю разделить со мной отчаяние.
Ничего! Ничего!
Разумеется, я уже и до сегодняшнего дня думал иногда на эту тему, думал, что будет, если я выйду отсюда. Нет, я не собираюсь бежать, зачем?.. Я знаю, что кое-кто из моих товарищей замышляет побег, это заметно по их беспокойно бегающим глазам. Я знаю также, они считают, что я замышляю то же. Я никогда не спорю с ними, и это только укрепляет их уверенность в том, что и я такой, как они. По-видимому, теоретически побег возможен, хотя и с опасностью для жизни. Не знаю, так это или не так, но каждые пятьдесят лет кому-нибудь будто бы удается бежать. Такие слухи ходят и дают пищу для разных планов. Но куда бежал тот человек? И куда хотят бежать люди, которые носятся с этой мыслью? Никто этого не знает. Они не могут даже членораздельно объяснить, от чего они бегут. Поэтому мне кажется, что идея побега своего рода праздное времяпрепровождение.