Похоже, он был напуган больше, чем я.
Несмотря на потрясение, я чувствовал себя нормально. В следующие несколько минут полицейские получили от нас исчерпывающую информацию. Водитель грузовика предъявил удостоверение личности. Его звали Роберт Гейтс, и жил он на Гарден-стрит, 1429 в Лос-Анджелесе. Я представился тем офицерам, которые не знали меня в лицо, но слышали мое имя. Гейтс был застрахован, и мы обменялись необходимыми сведениями.
Парень извинялся как одержимый, объясняя, что кто-то ехал впереди него (не говоря, впрочем, кто именно) и внезапно затормозил. Ему тоже пришлось нажать на тормоза, и он не успел подумать о том, что происходит сзади. Я изложил офицерам свою версию.
Едва я договорился, чтобы мой «кадиллак» оттащили в гараж, Гейтс снова извинился и пожал мне руку. При этом я заметил, что на его левой руке нет нескольких пальцев.
— Я отдал бы все на свете, лишь бы этого не случилось, — горячо заверил меня Гейтс. — Слава богу, что вы не сильно пострадали.
— Не беспокойтесь, — ответил я. — От несчастных случаев никто не застрахован.
Из-за аварии я добрался до своего офиса лишь около одиннадцати. На полу здесь лежал темно-синий ковер. Два кожаных кресла, несколько книжных шкафов и письменный стол красного дерева составляли всю мебель. В одном из шкафов разместились «Британская энциклопедия», «Кто есть кто» и несколько романов Генри Миллера. Наверху стоял десятигаллоновый аквариум с гуппи — рыбками, разноцветными, как палитра художника.
Окно позади моего стола выходило на Бродвей, сегодня не слишком многолюдный. Тучи затянули все небо, предвещая дождь; было промозгло и холодно.
Разбираясь с накопившейся почтой и отбрасывая рекламные брошюры, я заметил кого-то у двери моего офиса и по силуэту на стекле понял, что это женщина. Я видел немало силуэтов на этом матовом стекле, но впервые пожалел, что оно непрозрачное. При виде женщины у меня слегка приоткрылся рот.
Ручка повернулась, и незнакомка вошла.
Мой рот открылся еще шире, и я уставился на нее. О, я видел много женщин разных форм и размеров, одетых, обнаженных и в крошечных бикини. Мне было известно о женщинах почти все. Но эта сразила меня наповал, оглушила. Я упивался ее видом, как человек, умирающий от жажды, упивается кока-колой. Я ласкал ее взглядом и пытался запомнить каждую черточку.
Она спокойно закрыла за собой дверь, сделала шаг вперед и остановилась.
Даже описав эту девушку подробнейшим образом, я не сумел бы передать, какова она. Эта сногсшибательная девушка могла вызвать лишь изумленное «ах!» на всех языках, бессознательно вырвавшееся сквозь приоткрывшиеся губы. Ее светлые волосы неописуемо блестели, а карие бархатные глаза словно пронзали меня насквозь. Она была молодой, свежей, чуть застенчивой, но вместе с тем вполне оформившейся, сексуальной и горячей, как солнце.
Она сочетала в себе лучшие качества света и тьмы — прекрасной и яркой Атлас и смуглой Полы, в которой горел затаенный огонь. Ее бронзовая загорелая кожа сохранила мягкость и гладкость. Тело девушки являло собой воплотившуюся мечту. Добавьте к этому большие глаза и пухлые, дразнящие губы. Ее рост не превышал пяти футов и шести дюймов, а на вид я дал бы ей не более двадцати двух лет.
Впрочем, я бессилен описать эту девушку, ибо она состояла не только из плоти, крови и костей. В ней таилось что-то незримое, но явственно ощущаемое. От нее исходило какое-то электричество, напряжение, возбуждение или зло, и оно бесшумно обволакивало вас.
— Мистер Скотт? — спросила она.
Именно такой голос я и ожидал услышать: нежный, но властный.
— Да, я Шелл Скотт.
Девушка улыбнулась:
— Я так рада, что вы все еще живы.
Точно так она и сказала. А я, ошеломленный ее видом и голосом, никак не мог осознать услышанного.
Я поднялся и подвинул к ней кожаное кресло, предназначенное для полных клиентов, курящих отвратительные сигары. Овладев собой, я наконец понял, что, несомненно, выгляжу живым, хотя очаровательная гостья и потрясла мое воображение.
Я указал на кресло:
— Садитесь. И объясните мне, в чем дело.
Она расположилась в кресле:
— Я и в самом деле боялась, что вы умрете. А мне позарез нужна помощь.
— Надеюсь, вам дали правильный адрес, мисс... мисс?
Я посмотрел, нет ли обручального кольца, но не видел ее левой руки.
— Речь идет о моем отце, — сообщила она. — Он... — Девушка помолчала, а затем быстро продолжила: — Его поместили в клинику для душевнобольных, а он совершенно нормальный, такой же, как вы.
Меня слегка покоробили ее слова, но я спросил:
— Понимаю. Когда же это случилось?
— Должно быть, совсем недавно.
— Должно быть? Разве вы не знаете?
Девушка покачала головой:
— Я около года провела за границей, только что вернулась домой и нашла это письмо в почтовом ящике... Вот оно...
Порывшись в сумочке, она протянула мне конверт.
Короткое и странное письмо было адресовано Барбаре. Писавший сообщал, что с ним все в порядке, он счастлив, находится в «Равенсвуде», о нем хорошо заботятся и его ничто не беспокоит. Он просил Барбару не приезжать. Внизу стояло: «С любовью. Папа».
Я посмотрел на девушку:
— Боюсь, что мне не ясно...
— Я так огорчена... Разве я не сказала вам? Под клапаном. Под клапаном конверта.
Конверт не вскрывали ножом, поэтому клапан оставался приклеенным. Я поднял его и увидел корявую, почти неразборчивую надпись. Первые два слова были обращением: «Шелл Скотт». Через минуту я прочитал все остальное: «Помогите мне, я в своем уме. Ваша жизнь в опасности, они убьют нас обоих... Десять тысяч долларов для вас, приезжайте сюда, но будьте осторожны... письмо подлинное...» Письмо именно так и заканчивалось.
Я поднял глаза на девушку:
— Почему это адресовано мне?
— Не знаю. Я не понимаю, что происходит, мистер Скотт. Я просто обезумела. Папа в «Равенсвуде» и, кажется, даже не хочет увидеться со мной... Это похоже на заговор, что-то ужасно несправедливое.
— Постойте, нужно успокоиться и попытаться понять, в чем дело. Все это довольно странно. — Я улыбнулся ей. — Но уже много месяцев никто не пытался убить меня. По крайней мере, я...
Я умолк, обдумывая происшествие на Фривей. Меня вдруг разобрало любопытство. Но через минуту я покачал головой, сочтя все это игрой воображения.
Зазвонил телефон. Когда я потянулся к нему, мой взгляд упал на конверт, лежавший на столе. Что-то в круглом, с завитушками почерке насторожило меня. Я смотрел на конверт, поднося к уху трубку. Письмо было адресовано на Ферн-роуд, 954 в Лос-Анджелесе. Но главное — фамилия адресата!
Я взглянул на очаровательное взволнованное личико:
— Ваша фамилия Тодхантер?
— Да. Барбара Тодхантер. — Она обворожительно улыбнулась. — Можете называть меня Тодди, как и мои друзья.
Сейчас я думал только о трех безумных письмах Гордона Тодхантера.
— Мисс Тод... Тодди, как имя вашего отца?
— Гордон Тодхантер.
Я все еще держал трубку возле уха, и кто-то на другом конце провода уже давно повторял «алло». Наконец я очнулся:
— Алло! Шелл Скотт слушает.
Это был мой страховой агент. Я позвонил ему сегодня утром, сразу после аварии.
— Что за ерунда с твоей аварией?
— О чем ты?
— Этот Роберт Гейтс, парень, который, по твоим словам, врезался в тебя... или ты врезался в него. Я не могу найти человека с таким именем... Ни в телефонном справочнике, ни в городской адресной книге.
— Он должен там быть. Молодой парень, примерно двадцати четырех — двадцати пяти...
— Я проверил адрес на Гарден-стрит, который он тебе дал. Адрес ложный. Там пустырь.
Я предложил агенту забыть о заявлении, поняв, что ему никогда не удастся оплатить страховку, и повесил трубку.
— Тодди, — начал я, — теперь я весь внимание. Полагаю, кто-то и в самом деле пытался убить меня сегодня утром.
Я замолчал, внезапно осененный невероятной идеей. Если происшедшее не несчастный случай, а покушение, значит, кто-то, имеющий время, деньги и воображение, старается избавиться от меня. Комбинация представлялась мне чертовски опасной. Как способ убийства план был сложен и труден для исполнения, что и объясняло его неудачный исход. Но если бы сегодня утром меня прикончили, никто в мире даже не заподозрил бы убийства. О чем речь, когда я сам врезался в прицеп грузовика? Это, кстати, самый распространенный вид аварий на Фривей.