Проговорив это, старец лишился чувств, и слуги унесли его в дом. И только тогда Эней и его свита оседлали коней. Остальным он велел идти к кораблям и спуститься вниз по течению.
Эней скакал первым, рядом с ним – верный Ахат, следом другие троянцы и между ними Паллант, выделяясь сверкающими доспехами и расписною хламидой. От копыт коней поднялось облако пыли, скрывшее отряд от глаз матерей, стоявших на стенах Паллантия.
Вот уже месяц, как Агилла пребывала в радостно-тревожном волнении. Избавление от Мезенция было величайшим, немыслимым счастьем, но тирану удалось избежать справедливой кары, и он не оставил надежды вернуться в город, на этот раз с помощью смертельных врагов агиллейцев и других тирренов – рутулов и им союзных латинян. Это и было причиной тревоги. Граждане, сначала отдавшиеся безмерному ликованию и отметившие свое освобождение грандиозными цирковыми играми, стали собираться встревоженными кучками у храмов и на перекрестках, обсуждая меры для спасения города и ожидая каждый день появления у стен неприятеля. Кто-то даже предложил разобрать гробницы предков и использовать их квадры для укрепления городской стены. Пусть мертвые защитят свободу живых! Но жрецы решительно воспротивились такому кощунству и вызвали этим большое волнение.
И именно в этот критический момент стражи заметили приближающийся к городу небольшой отряд всадников. По одежде и вооружению стало ясно, что это не рутулы и не латины. С быстротою молнии распространился слух, что могучий муж, которого привел Паллант, сын Эвандра, – именно тот чужеземец, который, как предсказано в священных книгах, вырвет Тиррению из пучины бедствий.
И вот уже все население высыпало на главную улицу, ведущую к городским святыням. Под копыта коней летели цветы. Слышались возгласы: «Лар! Лар!» По словам Палланта, это тирренское слово означает «герой».
Вождь агиллейцев Тархон, или лукумон, как его называли тиррены, принял Энея и Палланта в просторном полутемном помещении, освещаемом лишь через небольшое квадратное отверстие в потолке. Гости были усажены на почетное место рядом с очагом. Поблизости возвышался шкаф со множеством закопченных от гари и дыма восковых фигур. Эней не спускал с них глаз, полагая, что это тирренские боги, и не зная, как их приветствовать.
Заметив беспокойство гостя, после обычного приветствия лукумон сказал:
– Я хочу тебе представить моих предков – воинов, жрецов, строителей городов. Вот мой покойный отец Телеф, да будут к нему милостивы подземные боги. В день его похорон изображения предков участвовали в процессии. Остальное же время они находятся здесь, чтобы и мои ближние, и я могли ощущать их постоянное присутствие и поддержку.
– Мы тоже чтим предков, – отозвался Эней. – Они живут в моей памяти. Прадед Ассарак, дед Капис. Отца моего звали Анхизом. Я вынес его из горящей Трои на плечах. Теперь у нас нет родины. Я оставил сына и спутников в укрепленном лагере в низовьях Тибра и отправился за помощью к Эвандру. Он и послал меня к тебе.
– Весь остаток моей жизни я буду его за это благодарить! – воскликнул Тархон. – И не я один! Ты видел, как тебя встретили агиллейцы. Город мой невелик. Да и часть воинов придется оставить для защиты стен. Но отряд из трехсот воинов в твоем распоряжении, Эней. И я вместе с ними. Этого, конечно, мало. Но я избран главою двенадцатиградья. Нам помогут лигуры и венеты. Я сейчас же отправлю гонцов. Хорошо, что вы стоите на Тибре. Мы подойдем к твоему лагерю с моря. И никто не осмелится нам помешать, ибо у латинян и рутулов нет кораблей. У тебя будет три с половиной тысячи воинов. На тирренов ты можешь положиться, Эней!
Венера, спустившись с высей эфирных, застала Энея в раздумье.
– Вот, – сказала она, – дар, что мною обещан тебе и создан искусством Вулкана. Можешь отныне вызывать на бой любого лаврентца, и даже отважного Турна.
Сына обняв, она положила у дуба меч, роковой для врагов, с гривою шлем, панцирь из меди цвета закатного неба, поножи легкие из сплава золота с серебром и щит, себе не имеющий равных.
Бог, взгляду которого были доступны грядущего дали и прорицанья не чужды, изобразил на щите судьбы потомков Энея: волчицу, лижущую шершавым языком младенцев, припавших к ее мохнатой груди; дев сабинских, похищенных ратью Ромула; примирение царей – зятя и тестя, – скрепляющих у алтаря союз двух народов; предателя Меттия, разорванного конями на части; этрусков Порсены, теснящих осадою город. В самом центре щита был представлен Капитолий священный[221].
![Мифы и легенды народов мира. Т. 2. Ранняя Италия и Рим pic_38.jpg](https://litlife.club/books/223093/read/images/pic_38.jpg)
Венера Прародительница (античная статуя, Лувр).
Взгляд привлекали завитки волн из червонного золота и над ними фигурки дельфинов из серебра. Щит опоясывало море. С великим искусством показана битва морская. Цезарь Август стоит на высокой корме, и пламя небесное с обеих висков охватило чело, над которым сверкает звезда его рода, а рядом Агриппа, радостно рати ведущий, награжденный астральной короной за победу на море. Против них варварский сброд, огромный и пестрый: Антоний, победитель берега алой зари, пришедший в Египет, Восток и дальнюю Бактру[222]. Друг на друга пошли корабли, и от бесчисленных весел и трехзубых носов море вокруг запенилось и закипело. Горы навстречу горам. Можно сказать, стронулись с места Киклады, чудища-боги, лающий пес Анубис против владыки морей Нептуна, против Венеры и против Минервы[223]. В рваном хитоне, с веселым оскалом Распря бредет и вслед за нею с кровавым бичом Беллона. Но вот мир торжествует победу, и Цезарь, исполняя обет, с триумфом тройным вступает в столицу. Вот он сидит на пороге святилища Аполлона, принимая дары у побежденных народов.
Одна нога – на облаке, другая – на другом,
И радуга очерчена пылающим мечом.
Лицо его как молния, из уст его – огонь,
Внизу, к копью привязанный, храпит и бьется конь.
Среди чудес, которые разворачивают боги на голубом небесном занавесе перед глазами смертных гостей вселенского театра, нет удивительнее радуги. То ли это пестро раскрашенный лук для бессмертного ловчего, то ли цветная повязка для прекрасной богини. Но не эти сравнения пришли на ум Турну, когда он, подняв голову, увидел огромную сверкающую дугу.
– О, Ирида, неба краса! – воскликнул он ликующе. – Кто тебе повелел пролететь на раскинутых крыльях? Кто из богов меня к оружью призвал?
Совсем недавно он выслушивал лазутчика, принесшего весть из троянского лагеря: Эней с частью троянцев отплыл на двух кораблях вверх по Тибру и, видимо, проник до далекой твердыни Корифа[224]. Кто-то надоумил его вступить в переговоры с такой же перелетной птицей, как он сам, – с этим пеласгом Эвандром, слепившим гнездо в излучине реки на холмах. Еще тогда Турн подумал: «Хорошо бы в отсутствие вождя обрушиться на лагерь всем войском». Едва подумал – вот и радуга, сулящая радость победы, знак того, что мысль верна.
Поручив лазутчику продолжать следить за Энеем, Турн отпустил его и призвал трубачей. Они вскинули свои длинные трубы, и над равниной разнесся призывный звук. И вот уже несметная рать уверенно движется к троянскому лагерю. Так же катится Ганг, когда семь в нем сольется притоков. Так же и Нил молчаливый на берегах оставляет жирный свой ил, чтоб в привычное русло вернуться.
Первым с укреплений, обращенных к полям, поднял тревогу Каик.
221
Созданный по образцу гомеровского щита Ахилла, щит Энея – краткая официальная история Рима, призванная возвеличить несгибаемую римскую волю, преодолевшую все препятствия на пути к мировому владычеству. Чередой проходят потомки Энея, начиная с основателя Рима и кончая победителем в гражданской распре императором Августом. Эней обращен к будущему, за которым скрывается современная поэту политическая действительность, рассматриваемая им как высшее достижение истории. Щит Ахилла, напротив, является моделью космоса с вкраплениями сцен военной и мирной жизни, современной поэту.
Щиты двух героев еще в XVIII в. сопоставил Готхольд Лессинг, пришедший к выводу, что римский поэт был неумелым подражателем греческого гения.
Среди последних попыток реабилитации Вергилия наиболее интересна позиция английского историка Ф. Харди. В отличие от своих предшественников, сопоставлявших эпическую технику греческих и римских поэтов, он обратил внимание на то, что изображение на щите Энея является такой же моделью космоса, как у Гомера, но космоса римского, каким является империя времени Августа.
222
Марк Антоний – участник триумвирата, которому при разделе власти над римской державой достался Восток (но не Бактра, которая никогда не входила в римские владения).
223
Дается описание битвы при Акции (31 г. до н. э.), сделавшей Октавиана единоличным правителем римской державы.
224
Кориф (Korythos) – имеется в виду сын Зевса и Электры, царь этрусков, легендарный основатель Кортоны, считавшейся древнейшим городом Италии. Из Кортоны, согласно италийской легенде, двое его сыновей переселились в Эгеиду, один на о. Самофраку, другой в Троаду.