Девочка быстро огляделась. Никого и тихо вокруг. Как это Фития успела забежать, поставить и почему исчезла, ничего не сказав? А голос ее вон, от гостевого стола доносится. Вдруг это — духи? Хаидэ съест и заколдуется сразу? Но шарики так вкусно пахли, что девочка решила забыть на время о духах.
Накалывая лакомство на острую деревянную палочку, тоже заботливо в миске приготовленную, быстренько все съела. Подержала задумчиво миску в руках. Запихала поглубже под кресло. Села, довольная, и вовремя. Распахивая занавес, вплыла величественно нянька, покачивая длинными серьгами. Осмотрела сидящую Хаидэ, кивнула головой, улыбнулась ободряюще и погладила руку, вцепившуюся в подлокотник. Шепнула:
— Все хорошо, лисичка. Сейчас.
Обвела жесткими пальцами, сведенными в горсть, воздух вокруг головы девочки, неслышно говоря охранительные слова. Отошла, кивнула воинам, чтоб откинули тяжелый занавес. И Хаидэ, сидящая в кресле, сразу оказалась в пиршественном зале. Растерянно смотрела на три десятка жующих и пьющих мужчин, не узнавая никого. Лица, лица — все обращены к ней. Стол — длинный, низкий, чтобы удобно было брать кушанья, полулежа на коврах с подушками. Вдоль стен, расставив ноги, держа руки на коротких мечах, замерли лучшие молодые воины племени. Тоя, сверкая начищенными душистой травой зубами, в самом нарядном своем платье беленого полотна, плечи голые, на шее — бусы цветные в десять рядов, наливает вино в широкую посудину из небольшого бурдюка. И еще несколько нарядных молодых женщин и девушек хлопочут вокруг мужчин, сгибаются в низких поклонах, подавая чистые глиняные и серебряные тарелки. Старшая сестра Ловкого тоже среди них…
— Вот моя дочь Хаидэ, — услышала голос отца и выделила из множества лиц его — смуглое, бородатое. Далеко напротив нее, сидит, скрестив ноги, в руке — золотой кубок. А вот и быстрый высокий голос зачастил. Молодой мужчина рядом с отцом плавно указывал на нее тонкой рукой в перстнях. Похож на того, о ком она думала, с кувшина, только одетый. Одежды у него, как женские, тонкие, сборчатые, на плечах заколоты золотыми пряжками.
Высокоголосый говорил долго, и, немного успокоившись, девочка стала узнавать своих. Вон отец Ловкого. Важный какой, пыжится, оглядываясь на соседей. Лучший кафтан надел, отороченный по подолу лисьим мехом и шапка на нем высокая, как дальняя горушка. Рамаза, мечник. Ловкий однажды вымазал ему рукоять ножа птичьими какашками. Побил тогда Рамаза его сильно, но все равно над ним долго еще потешались.
Своих мало, сидят между греков из полиса, как черные вороны среди морских чаек. А греков — в два раза больше. Без штанов, колени голые. На некоторых блестящие панцири поверх коротких, похожих на женские рубахи, одежд. А другие поскидывали панцири за подушки на ковры и вытирают пот с шей и плеч, кто ладонью, а кто яркими кусками ткани.
Сидящий рядом с отцом грузный мужчина в красном платье, шея украшена пластинами золота, поднял толстую руку с кубком, сказал что-то, указывая на девочку. Хаидэ насторожилась и выпрямилась, сделав серьезное лицо.
— Пусть вечно цветет полевым цветком твоя прекрасная дочь, Торза непобедимый. Она будет украшением моего дворца, — перевел темноглазый красавчик.
Во рту у девочки пересохло. Это — муж? Хотела рассмотреть внимательно, но наткнулась на холодный взгляд маленьких светлых глаз, скрытых под складками тяжелых век. Смотрит, будто сквозь лицо, но глаз не отводит. Будто забыл свои блеклые глаза на ее лице. Хаидэ вспыхнула, так что ушам стало жарко. А сверху, еще одним покрывалом, упала волна холодной ярости. Ее любит отец, ею сегодня восхищалась старая Фития. А этот! Будто на муху глядит!
Сползая с высокого кресла, встала, откинула с головы прозрачное покрывало:
— Спасибо тебе, высокий гость, от великого князя Торзы Непобедимого и от меня, его дочери Хаидэ, рожденной амазонкой Энией, твоей будущей жены. Обещаю, я буду украшением твоего дворца, — сказала хрипловатым от волнения, но твердым, без дрожи, голосом. И с удовлетворением увидела, как раскрылись, увидев ее, глаза высокого гостя. На большом лице с брюзгливо сложенными губами появился интерес, и гость чуть повернул голову, чтобы лучше слышать скороговорку переводчика. Красавчик в тонких одеждах смолк. Все сидели, замерев, и никто не обернулся на глухой стук — яблоко упало с наклонившегося подноса Тои.
«Что теперь мне?» — в ужасе подумала девочка, понимая, что сесть обратно в высокое кресло, сесть так, как подобает княжне, ей нипочем не удастся. Но, обходя пирующих, к ней приближалась Фития. Торжество, восхищение — на темном помолодевшем лице. Встав рядом с креслом, нянька оглядела величественно мужчин, и поклонилась невесте. Хаидэ, помедлив, кивнула. Фития выпрямилась, подала руку, обвитую по запястью черненой серебряной змейкой, и медленно повела к отцу и будущему мужу.
Шепнула, глядя перед собой:
— Молодец. Просто — кивнешь…
И Хаидэ, придерживая другой рукой покрывало, пошла, стуча сердцем — хорошо, оно внутри, никому не видно, как прыгает. Встала перед развернувшимся от стола гостем, чувствуя, как ускользает из пальцев надежная нянькина рука. И сурово посмотрев сверху вниз в холодные светлые глаза, кивнула. А потом замерла, не зная, что делать дальше.
После короткой заминки высокий гость встал, еле заметно досадливо морщась. И теперь уже он посмотрел на невесту сверху вниз — оказался высоким, выше отца. Приложив руку к груди, поклонился. Хаидэ улыбнулась мирно, радуясь внутри. Гость снова сел, потянулся к столу, и, откидываясь на подушки с утомленным вздохом, отправил в рот глянцевую оливку. Разглядывая девочку, спросил у Торзы, держащего в руках ритон с вином:
— Согласится ли твоя дочь, Непобедимый, принять участие в нашем пиру?
— Нет, — тяжело ответил князь, выслушав переводчика, — она еще мала. Всё, — и он выделил голосом это слово, — всё получишь через два лета, досточтимый Теренций, да хранят тебя боги. И махнул Фитии:
— Идите.
Снова нашла сухая нянькина рука ее пальцы. Хаидэ перевела дух. Кивнула князьям. Повернувшись, обвела взглядом мужчин и кивнула всем. Успела изумиться тому, как послушно склонились перед ней головы взрослых. И вышла, ничего больше не видя, увлекаемая нянькой, в желтый послеполуденный свет.
Услышала напоследок высокий голос:
— Зачем тянуть, князь Торза? Досточтимый Теренций готов породниться с тобой прямо сегодня…
Все еще плавно и медленно, высоко держа голову и хмуря тонкие брови, взобралась девочка в повозку. Сидела, глядя на широкий круп Брата, на красивый его хвост, с вплетенными в него зелеными бусинами, прямую спину Фитии, ведущей коня. Не замечая расступающихся женщин и мужчин, не видя, что Ловкий пошел рядом, держась за край повозки и глядя на ежика в золотой косе.
Сошла с повозки в огороженном дворике у палаток. Молча поворачивалась и подавала руки, пока нянька снимала с нее золото. Надела старую рубаху и потертые штаны вместо нежного льна. Залезла в палатку и села, обняв колени, глядя перед собой потемневшими глазами.
Откинув полог, пришла к ней Фития. Села напротив, скрестив ноги в тонких шальварах под раскинутым широким подолом. Взяла в ладони холодную Хайдину руку, подышала на нее, согревая. И, поцеловав в ладонь, стала говорить:
— Отец виноват перед тобой, Хаидэ. Ты росла, как ничья трава в степи. Это одна его вина. Но не вини отца. Так повелели боги. Он очень любил Энию, пусть легкой будет ей охота за снеговым перевалом их племени. И любил бы сыновей. Но вместо них у него только ты, подарок богов. Воина из тебя не воспитаешь. А ему нужны были воины-сыновья, чтоб было кому передать заботу о племени, когда сам он уйдет за снеговой перевал. А вторая вина… Новые времена, Хаидэ! — произнесла нянька, копируя интонации Торзы, с раздражением и грустной улыбкой, — новые времена!..
И продолжила уже своим голосом, очень серьезно:
— Все больше полисов возводят эллины на берегах двух морей, все крепче владычество боспорян. Теперь и ты можешь пригодиться ему, пригодиться всему племени Зубов Дракона, такова уж судьба вождей и их детей, птичка. Две его вины выросли из одной, как выращивает две головы древняя змея, если глянет на тонкую луну одним и другим глазом — он не увидел в тебе человека, Хаидэ. И не хотел увидеть. Ты наследница и ты повод для переговоров, ты связь его с эллинами. Но где же тут Хаидэ, которая вчера всю спину сожгла на жарком солнце, где? Но ты уж прости его, птичка. Он все равно тебя любит.