— Дай ей сказать, госпожа…
Хаидэ подумала, она не хочет слушать дальше. Нет, не надо этого, она любит Ахатту и сердце ее полно сострадания. И так должно быть, потому что та нуждается в сострадании. Потом, когда выздоровеет, пусть злится, и ни к чему говорить неизвестное, которое навсегда изменит их обеих! Но острый глаз старой Цез следил, и она молчала, стараясь, чтобы лицо было неподвижным и спокойным.
— Исма любил только тебя, вот правда! Я следила за ним, княжна, когда он следил за тобой. Я слышала первую песню, которую он спел тебе. Ты не узнала ее, потому что он пел в голой степи, вертясь и хватая себя за волосы, дергая, чтоб боль заглушила ту, что внутри. Он знал — тебя отдадут. И любовь его была сильнее всего. Но не сильнее моей!
Я хотела убить его. Я, тощая горбоносая скворчиха, на тонких черных ногах, лежала без сна в кибитке, полной сопящих детей, пускающих слюни, и придумывала способы — один за другим. Тебя я убить не могла. Не потому что жалела больше, а потому что Исма любил бы тебя мертвую. Всегда.
И тогда, перед самой весной, когда снег постарел и вцепился в стылую землю, не желая умирать, но из земли уже показались зеленые стрелки тюльпанов, я поняла, что не вынесу полной весны. Мы росли. И не остановить было того, что мальчики меняли детские голоса, а девочки трогали свои груди, только родившиеся. Выбьет ледяной ветер из земли длинные стебли, раскроет красные лепестки и случится то, что навсегда заберет у меня моего Исму. Одна луна перед полной весной, княжна, всего одна, чтоб решиться. И я пошла к болотному демону…
Крючок бежала, ударяя в стылую землю голыми пятками. Мороз хватал их и студил так, что невозможно было остановиться. Она разулась в кибитке, когда дожидалась серпика новой луны, сперва, чтоб испытать себя, заранее гордясь, что любовь ее не уменьшить ночным мертвым холодом. А потом просто радовалась на бегу, что нет возможности остановиться и, раздумав, вернуться в стойбище. Бежала, зная, что посреди застывшей степи лишь она одна горяча — любящим сердцем, дыханием, распаленным от бега. И — первой женской кровью, которая пришла, чтоб подстегнуть ее, пора, Ахи, пора, потому что княжна тоже взрослеет и скоро посмотрит на твоего Исму другим взглядом.
Потому демону не будет труда найти Ахатту, теплую в стылой весне, и прийти на зов. Демон охоч до горячей крови, особенно, если она первая и девичье тело еще не знало мужчин. Нужно только пробраться в гнилые болота. И позвать.
Бежать было далеко, и Ахатта боялась, вдруг свалится, не достигнув цели. Но пока что ноги ее работали, как ноги хорошей лошади, и сжатые кулаки мерно вскидывались перед маленькой грудью, помогая дыханию. Бежала, и сверху над ней торопился серпик луны, укалывая небо острыми рожками. Днями племя соберет палатки и откочует к воде, далеко от гнилых болот. Они и сейчас дальше далекого, но Ахатта знала — любовь донесет ее щуплое тело. Засмеялась, оттолкнувшись от камня, прыгнула, взлетая поближе к луне. И упала, подворачивая тонкую ногу, хрустнувшую подломленной щиколоткой. Ахнула, возясь и шаря руками, хватая мерзлые стебли полыни. Посмотрела вверх, в отчаянии ожидая увидеть суровое лицо учителя Беслаи. Он покачает облачной бородой, хмуря брови, прочитывая желания души. И оставит лежать тут, босую, в одной только холщовой рубахе на голое тело, с пятнышком крови на задранном подоле. А утренний мороз высосет то, что гнало ее вперед, вместе с жизнью.
Но из облаков, переменяющихся вокруг прозрачной луны, глянули на ее запрокинутое лицо узкие глаза Исмы. Он там! И это она сделала его богом! С этой ночи он единственный бог для нее, потому что ничего не может быть больше ее любви.
Протягивая руки, Крючок поднялась и, припадая на ушибленную ногу пошла, сперва медленно, а потом быстрее и вот, закрывая глаза, и видя на веках любимое лицо, понеслась вверх и вперед, замирая сердцем от немыслимой быстроты.
«Он помогает мне. Потому что он сильнее богов…»
Будто в ответ на благодарную мысль, полет замедлился, и Ахатту мягко поставило на неожиданно теплую, чуть дышащую зыбкую землю. Она открыла глаза.
Гнилые болота лежали молча, с полыньями, подернутыми тонким серым ледком, а из снега, наметенного ветром, торчали костлявые стебли умерших трав. Над ними неслись облака, мелькая призрачным светом и темнотой. И между небом и болотами была только она, стояла, соединяя нижний мир с верхним.
Бережно ступая, Ахатта шагнула на первую белую кочку, перепрыгнула на вторую. При каждом прыжке в ноге отзывалась резкая боль, и она радовалась ей — вот жертва болотному демону, доказательство силы любви. Хватаясь руками за мертвые стебли, прыгала, продвигаясь к середине огромного молчаливого пространства, где белело большое пятно нетронутого снега. И добралась, пятная снег следами, прошла в середину и встала, раздумывая, что делать дальше. Из-под рубашки упала на белое горячая красная капля, рядом еще одна. И пока Ахатта оглядывалась, кровь, прожигая снег, добралась до спящего демона, маня свежей горячей едой.
— Просто пожелай, — просипело в ушах, протекая через спутанные волосы, липким касанием обвивая шею, щекоча, пробираясь между грудей к быстро дышащему животу и оттуда — внутрь, наполняя Ахатту резкой, как ледяной ожог, сладостью.
— С-словами внутри с-себя…
«Пусть он любит только меня! Всегда! И пусть я буду самой красивой, для его мужской гордости!»
— С-с-с… — отозвался демон, толкаясь внутри и чмокая, так что Ахатта еле сдерживалась, чтоб не закричать на всю темную степь от рвущего живот наслаждения. Уже открыла рот, но промолчала, слушая, потому что, трудясь внутри нее, демон шептал о том, что теперь нужно будет делать — всегда. Вс-сегда…
А потом ушел, исчез, вырвав все горячее, что было в ее теле, и Ахатта, валясь на неловко согнутые ноги, испугалась: исступленно желая, ни разу не произнесла имени любимого, а вдруг демон не поймет…
— Исма, — сказала шепотом, а гнилые болота белели, посыпаясь ночным реденьким снежком, пришедшим из летящих туч, — Исма!
Ей показалось, лишь на один стук сердца закрыла глаза, а уже кто-то бережно тряс ее за плечи и, убирая со лба схваченные морозом мокрые волосы, повторял в тревоге:
— Крючок! Ты жива, Ахи? Проснись!
Демон не обманул, обещая. Встревоженные глаза Исмы, его лицо с высокими скулами, сведенные к переносице черные брови. Быстро оглядывая ее, он приподнял вялое тело, прижимая к себе.
— Держись, сейчас на лошадь. Ты, верно, ходила во сне, Ахи, вон куда тебя занесло, в Козью долину. Дай укрою плечи, ты холодная вся.
И добавил, не отводя узких глаз от бледного лица:
— И такая красивая. Как весенний тюльпан.
Ахатта замолчала, договорив последние слова сиплым голосом. Княгиня, потрясенная, смотрела на ее бескровное в лунном свете лицо, которое пересекали изломанные тени черных веток. Из-за них лицо Ахатты казалось страшной маской слепого демона, живущего на болотах.
Тот день, когда Хаидэ с ног сбилась, разыскивая их, чуть не плакала от детской обиды, ведь так радовалась, что выдался весенний день, и все они вместе отправятся в степь, смотреть, как она просыпается. А они вернулись вдвоем, бок о бок ведя усталых коней. И глядя на чуть хмурое смущенное лицо Исмы, она поняла — ничто не станет как прежде — ясным, простым и радостным. А о другом и не подумала тогда. Худенькая смуглая Ахи, с тонкими руками и шеей-стебельком, разве могла подумать княжна, что в ее сердце происходят такие войны, будто тьмы всадников сталкиваются конями, гремя щитами и копьями. И под ногами коней земля залита кровью.
Мир вокруг качнулся и медленно завертелся, вознося в небеса старую грушу и лежащих под ней соглядатаев (и как они не падают, прилепившись к земляному небу — мельком подивилась княгиня, сдерживая тошноту), роняя под ноги звездное небо и ставя стеной плотную массу соленой воды…