— Что? — я делаю вдох. — Что ты делаешь…
— Ты все еще любишь меня? — спрашивает она, а ее пальцы очерчивают форму моего лица, линию подбородка.
— Да, — отвечаю я. — Да, я до сих пор…
Она улыбается.
Такой сладкой, невинной улыбкой, что я на самом деле потрясен, когда она усиливает хватку на моем плече. Она продолжает крутить его, и я не уверен, вылетело ли оно из сустава. Перед моими глазами мелькают пятна, когда она говорит:
— Все почти закончилось.
— Что именно? — спрашиваю я, и, словно в безумии, пытаюсь оглянуться. — Что почти закончилось?
— Еще немного, и я уйду.
— Нет… нет, не уходи… куда ты…
— Ты будешь в порядке, — говорит она. — Я обещаю.
— Нет, — я хватаю ртом воздух, — нет…
Внезапно она дергает меня вперед, и я просыпаюсь так быстро, что не могу дышать.
Я несколько раз моргаю и понимаю, что проснулся посреди ночи. Во всех уголках моей комнаты абсолютная темнота. Перевязанная рука пульсирует, и я понимаю, что действие лекарства закончилось. Рукой я нажимаю на кнопку небольшого пульта, чтобы получить новую дозу.
Требуется некоторое время, чтобы восстановить дыхание. Мои мысли постепенно отходят от паники.
Джульетта.
Я не могу контролировать ночные кошмары, но наяву ее имя — это единственное, что я позволю себе.
Сопутствующее унижение не позволит мне чего-то большего, чем это.
Глава 7
— Ну, это не столь смущающее. Мой сын связанный как животное.
Я почти убежден, что у меня другой ночной кошмар. Медленно открывая глаза, я моргаю; смотрю в потолок. Не делаю резких движений, но могу отчетливо ощущать ограничения веса вокруг моего левого запястья и лодыжек. Моя травмированная рука все еще связанная и лежит поперек груди. И хотя боль в плече все еще присутствует, сейчас она немного притупляется. Я чувствую себя сильнее. Даже моя голова соображает яснее, четче как-то. Но затем я испытываю привкус чего-то кислого и металлического во рту, и мне становится интересно, сколько я находился в постели.
— Ты действительно думал, что я не узнаю? — спрашивает он, словно его это забавляет.
Он приближается к моей кровати, и я чувствую, как его шаги эхом звучат сквозь меня.
— У тебя есть все причины хныкать и извиняться, прося при этом прощение за то, что твои ребята настаивали на нежелательности в моем прибытии. Без сомнения, ты испугал старика, чтобы сделать его работу, но я все равно узнал бы, несомненно. Это, — говорит он, — не является тем беспорядком, который тебе по силам скрыть. Ты — идиот, если все еще думаешь так.
Я чувствую легкое подергивание в ногах и осознаю, что он снимает мои ограничители. Его движения слишком резкие и неожиданные, что пробуждает глубоко внутри меня что-то темное, и этого достаточно, чтобы я чувствовал себя плохо физически. Я ощущаю приступ рвоты в задней части горла. Я концентрирую все свое самообладание, чтобы не рвануть от него.
— Сядь, сын. Ты должен сейчас нормально функционировать. Ты был слишком глуп, чтобы не отдохнуть тогда, когда тебе это требовалось, и сейчас ты должен чувствовать себя обновленным. Ты был без сознания три дня, я приехал двадцать семь часов назад. Теперь встань. Это просто смешно.
Я все еще гляжу в потолок. Едва дышу. Он меняет тактику.
— Знаешь, — говорит он немного осторожно, — я слышал интересную историю о тебе.
Он садиться на край кровати, матрац прогибается и скрипит под его весом.
— Хочешь услышать?
Моя левая рука начала дрожать. Я быстро сжимаю ею простынь.
— Рядовой 45B-76423. Флетчер, Симус, — он делает паузу. — Говорит ли тебе это о чем-то?
Я зажмурился.
— Каково же было мое удивление, — говорит он, — когда я услышал, что мой сын, наконец, сделал хоть что-то правильно. То, что он наконец-то взял на себя инициативу и так обошелся с солдатом-изменником, крадущего из нашего склада. Я слышал, ты выстрелил ему прямо в лоб.
Смех.
— Я поздравил себя — сказал себе, что ты, наконец, пришел в себя и поступил как надо. Я был почти горд тобой. Вот почему еще большим шоком для меня стала новость о том, что семья Флетчера все еще жива.
Он хлопает в ладоши.
— Отвратительно, потому что ты лучше всех должен знать правила. Предатели происходят из семей предателей, и одно предательство означает смерть всем.
Он кладет руку мне на грудь.
Я снова строю стены в своем сознании. Белые стены. Блоки из бетона. Пустые комнаты и открытое пространство. Ничего не существует внутри меня. Ничего не остается.
— Это забавно, — продолжает он, но сейчас немного вдумчиво, — потому что я сказал тебе подождать, чтобы обсудить это вместе. Но, так или иначе, это кажется таким правильным, не так ли?
Я могу ощущать его улыбку.
— Скажу тебе, насколько я… разочарован. Хотя не могу сказать, что удивлен.
Он вдыхает.
— В течение одного месяца ты потерял двоих солдат, не смог удержать клинически неуравновешенную девушку, перевернул верх ногами весь сектор и поощрил восстание среди горожан. И, так или иначе, я не удивлен вообще.
Его рука двигается, задерживается на моей ключице.
Я думаю про белые стены. Бетонные блоки.
Пустые комнаты. Открытое пространство.
Ничего нет внутри меня. Ничего не остается.
— Но что хуже всего, — говорит он, — это не то, что тебе удалось унизить меня, нарушая порядок, который мне удалось установить. Это даже не то, что ты сам участвовал в перестрелке. Но то, что ты хотел показать сочувствие семье предателя, — говорит он, смеясь, словно рассказывает что-то забавное. — Непростительно.
Мои глаза открыты, сосредоточены на мигающих лампах дневного света, что расположены над моей головой. Я не буду двигаться. Я не буду говорить.
Его рука обволакивает мое горло.
Движение настолько грубое и жестокое, что я ощущаю себя почти освобожденным. Какая-то часть меня всегда надеется, что он сделает это, что, может быть, он, наконец, даст мне умереть. Но он никогда это не сделает. Это никогда не длится долго.
Пытка не такая мучительная, когда есть хоть малейшая надежда на облегчение.
Он отпускает очень быстро и получает то, что хочет. Я двигаюсь вверх, кашляя и хрипя, издавая звук, который подтверждает его присутствие в этой комнате. Мое тело дрожит, а мышцы в ступоре от нападения, и будут находиться так еще какое-то время. Кожа покрывается холодным потом, а мои вдохи кажутся тяжелыми и болезненными.
— Тебе очень повезло, — говорит он слишком мягким голосом. Он находится в нескольких дюймах от моего лица. — Так повезло, что я прибыл сюда, чтобы сделать все правильно. Очень повезло, что я успел исправить ошибку.
Мне холодно.
Комната вращается.
— Я смог разыскать его жену. Ее и их троих детей. Я слышал, что они послали сообщения.
Пауза.
— Ну, это было прежде, чем мне пришлось убить их, таким образом, это больше не имеет значения. Но парни сказали, что они передавали «привет». Кажется, она помнила тебя, — проговорил он, тихо смеясь.
— Жена. Она сказала, что ты отправился навестить их, прежде чем… произошло недоразумение. Она говорила, что ты всегда посещал составы, спрашивая о гражданских лицах.
Я шепчу только одно слово, которым могу управлять: «Убирайся».
— Это мой мальчик! — говорит он, взмахивая рукой в мою сторону. — Кроткий, жалкий дурак. Иногда я чувствую такое отвращение к тебе, что задаюсь вопросом, не застрелить ли тебя самому. Но затем понимаю, что ты, вероятно, хотел бы этого, не так ли? Обвинить меня в собственном падении? И я думаю, что нет — лучше позволить ему умереть по собственной глупости.
Я безучастно смотрю вперед, пальцы сгибают матрас.
— А теперь скажи мне: что случилось с твоей рукой? Дэлалью казался таким же невежественным, как и другие.
Я молчу.
— Слишком стыдно признаться, что был застрелен одним из собственных солдат?
Я закрываю глаза.
— А как насчет девушки? — спрашивает он.