Это было примерно в декабре 1940 года. Мы фиксировали эти данные, брали на учет каждую дивизию. Делали это очень доброкачественно… Все накопленные сведения мы включали в разведывательные сводки.
Система информации в нашем отделе была такова. Регулярно раз в месяц выпускались разведсводки, которые составлялись и переписывались начальником информотдела, а утверждались начальником Разведупра. Разведсводки рассылались правительству, всем членам Политбюро, в Генеральный штаб, центральным военным учреждениям, штабам военных округов и войскам до штаба корпуса включительно[212].
Кроме сводок, мы выпускали различные справочники, описания, наставления. В последнее время по моей инициативе начали составлять доклады о военно-экономическом потенциале страны и о возможном масштабе развертывания армий. Эти документы, как уже упоминалось выше, назывались «мобилизационными записками».
Был у нас еще один вид информации под грифом «Совершенно секретно». Это «спецсообщения». В них включали особо важные данные и за подписью начальника Разведупра направляли по особому списку, установленному самим Сталиным. Список был таков: Сталин, Молотов, Маленков, Берия, Ворошилов, Тимошенко, Мерецков и Жуков… [С. 76–79].
По телефону часто наводили справки начальник Академии Генштаба комдив Мордвинов и начальник Оперативного управления Генштаба генерал Ватутин.
В результате анализа всех данных разведки для меня стало очевидным, что Германия готовится факел войны перебросить с Запада на Восток, напасть на СССР. Поэтому стал сам спешно готовить «мобзаписку» по Германии. Данных для «записки» у меня было вполне достаточно. О положении дел на наших границах я регулярно докладывал генералу Голикову.[213] Он внимательно меня выслушивал, но первое время своего мнения не высказывал. Я объяснял это тем, что он в разведке человек новый и не успел еще во всем разобраться. <…>
Очень запомнилось еще очень интересное письмо из-за рубежа. Оно определило наши отношения с Голиковым. Он дал мне его на очередном докладе и приказал доложить свое мнение.
Я внимательно изучил это интересное письмо. Оно было написано мелким убористым почерком на 6–8 листах ученической тетради.
С первых же строк письма мне стало ясно, что автор его – весьма грамотный в политическом и военном отношении человек, хорошо разбирается в сложных международных событиях. Автор писал о неизбежном нападении Германии на СССР…
На следующий день генерал Голиков спросил меня, что я думаю о письме и его авторе. Я ответил, что полностью разделяю мнение автора и что все его соображения подтверждаются нашими данными. Я посоветовал отправить это письмо правительству в «спецсообщении».
Голиков посмотрел на меня с явным недовольством:
– Да вы что? Вы понимаете, что вы говорите? Ведь он же хочет столкнуть нас лбами с Германией. Скорей всего, немцы будут наносить удар по Англии, форсировать Ла-Манш. Если сделать так, как пишет этот «друг», то мы своими военными приготовлениями можем спровоцировать немцев против нас. Так думает и наш «хозяин».
Мне стало ясно, что письмо побывало у Сталина, что Голиков выражает его точку зрения. Я ничего не возразил. Но внутренне я попал в полосу мучительного душевного разлада. Фактические данные противоречили умонастроениям моего непосредственного начальства и всего правительства. Я был на стороне фактов, но пока не мог найти формы защиты своей позиции.
Закончив «мобзаписку» по Германии, я понес ее Голикову. В «записке» мы определяли масштабы развертывания немецкой армии в двух вариантах: для молниеносной войны (блицкрига) и для длительной. Для молниеносной войны мы определяли количество дивизий около 220, для длительной – 230. И приложили карту-схему, на которой были показаны существующие группировки немецких войск на наших границах и возможные варианты направления их действий…
Много позже, уже после войны, мне стало известно, что эта мобзаписка пролежала у него без движения до самого начала войны, хотя другие «мобзаписки» быстро утверждались и немедленно отсылались в Генштаб. После этого между мною, вернее, между Информотделом, и генералом Голиковым установились весьма странные отношения. На каждом докладе генерал «срезал» у меня по нескольку дивизий, снимая их с учета, как пешки с шахматной доски. Никакие мои возражения на него не действовали… [С. 80–83].
– Товарищ генерал, – заявил я ему, – я не согласен с вашей практикой «срезать» количество дивизий, которые мы указываем. Уже подошло время выпускать очередную сводку по Германии, а я не могу ее выпустить в искаженном виде. Голиков молча извлек из сейфа лист александрийской бумаги, развернул на столе и сказал:
– Вот действительное положение на наших границах. Здесь показано 35–40 дивизий, а у вас сто десять.
Я посмотрел на схему. Там действительно синим карандашом были показаны немецкие дивизии вдоль наших границ.
– Что это за документ? Откуда?
– Это дал нам югославский атташе полковник Путник. Эти же данные подтвердил и наш агент из немецкого посольства в Москве. Этим же данным верит и наш «хозяин», – пояснил Голиков и уже тоном приказа сказал: – Поэтому не будем спорить, выпускайте сводку по этим данным.
Я ответил, что без проверки по этим данным выпускать сводку не могу, и попросил схему в отдел для анализа.
При изучении схемы Путника прежде всего бросалось в глаза резко сниженное количество дивизий, причем они были разбросаны вдоль нашей границы равномерно и бессистемно. В их расположении не было замысла никакой идеи. Нумерация дивизий совпадала с теми нашими данными, которые имелись уже в нашей старой сводке. Для всех нас стало ясно, что перед нами обыкновенная немецкая «деза». Стало ясно и другое – что наши сводки попадают в немецкую разведку… Причем очень характерно, что дезинформационный материал попадал к нам не из наших источников, а «сверху»[214].
Наметились и каналы проникновения дезинформации. Сначала она попадала к «соседям», в агентурную сеть НКВД или в контрразведку. Потом, конечно, с помощью Берии дезинформация докладывалась Сталину[215]. И уже от Сталина – в Разведуправление Генштаба и по другим каналам.
Надо отдать должное немецкой разведке – ее дезинформация сумела ловко обмануть наше правительство, скрыть от него военные приготовления против нас.
Мы, работники Разведупра, главную борьбу против дезинформации сосредоточили вокруг количества вражеских дивизий, развернутых на наших границах. Мы показывали их истинное количество, а немецкая разведка всячески пыталась скрыть или уменьшить их количество, и, кроме того, нас уверяли, что Германия будет наносить удар по Англии.
И в этой борьбе немецкая разведка нас победила. Советское правительство и наше военное руководство верили вражеской дезинформации, а не собственной разведке.
Сам начальник Разведупра не верил данным собственной разведки и систематически «срезал» количество немецких дивизий, с каждой неделей все больше и больше, подгоняя наши разведданные под сообщение Путника. В конечном итоге эта дезинформация Путника была внедрена в Генштабе и правительстве и так осталась до сего времени неразоблаченной[216].
В воспоминаниях бывшего начальника Генерального штаба маршала Жукова сказано: «…на 4 апреля 1941 года, по данным Генштаба, против СССР находилось 72–73 дивизии» [28. С. 226]. Вот это и есть данные Путника. Советская военная разведка еще в декабре 1940 года докладывала в разведсводке № 8, что против СССР сосредоточено 110 дивизий, из них 11 танковых. Как же получилось, что по состоянию на апрель 1941 года их было 73?! Уменьшилось на 38 дивизий?!! Это уже работа начальника Разведуправления генерала Голикова. Он просто «снял» 38 дивизий с учета и подсунул Генштабу «дезу» Путника… В схеме же, приведенной маршалом Жуковым, я узнаю схему Путника…
212
В других местах своей книги Новобранец пишет: «до дивизий включительно».
213
Начальник РУ с июля 1940 г. по июль 1941 г.
214
Именно это и является самым главным доказательством того, что все делалось по договоренности Сталина с Гитлером.
215
Так думал Новобранец, на самом деле все происходило наоборот: Сталин сообщал Берии, что он должен докладывать ему и сообщать остальным советским руководителям и наркоматам.
216
Это не дезинформация осталась неразоблаченной, это планы Сталина до сего дня остаются неизвестными. Согласно моей гипотезе, «Морской лев» в то время (до появления Гесса в Англии) был действующим планом, а «Барбаросса» – дезинформирующим (прикрытием от англичан).