Он успел выяснить, что Годар выехал из Динана на автобусе, что в Льеже он пересел в трамвай и что полицейский из Льежа опознал его по фотографии.
Я очень решительно настаивал на усилении поисков: ведь не мог Годар уехать надолго без вещей, без денег, не предупредив нас. Зная его привычки, я нисколько не сомневался, что он намерен вернуться, если не в тот же день, то назавтра.
Следователь задумался, внимательно посмотрел на меня и тихо сказал, наклонившись к самому моему уху:
— Вашего друга нет в Бельгии… В этот момент распахнулась дверь, и какой-то важный полицейский чиновник громко сказал:
— Адвокат Фрер, вас вызывают к телефону, пройдите в мой кабинет… Простите нас, — обратился он ко мне, — но у нас очень важная работа. А вы, собственно, по какому делу?
— Я ищу своего друга Рене Годара.
— Ах, этого священника. Да, да, я кое-что слышал — о нем. Очень жаль, очень жаль!.. Говорят, что его вера ослабла? Да, да, придется обойти все притоны…
— Я думаю, что Годар…
— …человек порядочный? — Полицейский засмеялся. — Но, поверьте моему слову, поп, почувствовавший свободу, находится в притоне, только в притоне! А сами вы, господин Меканикус (я не называл себя, но он знал, кто я, и, конечно, знал, по какому делу я пришел), — вы, кажется, оказали большие услуги нашей родине во время оккупации? Это похвально, похвально…
Он явно вызывал меня на вспышку, но я, не прощаясь, вышел.
Что еще хотел сказать мне молодой следователь? Только ли, что моего друга Годара нет в Бельгии? Но тогда почему Годар уехал не простившись, не взял с собой необходимых вещей?.. Нет, здесь что-то не то, и полицейский комиссар, конечно, виляет…
Фрезер взял Альму и выехал с нею по следам Годара. Я не находил себе места. Глубокой ночью меня разбудили. Принесли телеграмму:
Приезжайте в Марбург, несчастный случай с Рене Годаром. Вас встретят.
Все формальности мне удалось закончить на следующий день. Фрезер еще не вернулся. Я оставил ему письмо и. выехал.
Да, меня встретили, но еще в пути, во время пересадки во Франкфурте. Встретили очень корректные и подтянутые, смахивающие на военных господа, подхватили мой небольшой багаж и, заявив, что они посланы Годаром, повели меня к большой светлой машине перед вокзалом. «Годар очень плох, — сказал один из них, — нужно спешить…» Машина шла на большой скорости. Я сидел между двумя мирно дремлющими парнями, которые сразу же расстегнули надоевшие им воротнички и сейчас мирно похрапывали, опустив свои налитые пивом головы. Я выглянул из машины: сзади и сбоку за нами следовали два небольших, видимо очень мощных автомобиля, похожих на черных желтоглазых котов…
Вежливость и корректность окончились тотчас, как только машины въехали в узкий дворик, окруженный высокой бетонной стеной. Стена достраивалась на низком и широком основании старой монастырской кладки, и мои сопровождающие что-то крикнули работавшим наверху каменщикам. Те мгновенно спустились по другую сторону стены и исчезли.
Во дворе находился большой дом старинной постройки. Меня проводили в низкую келью. Я было попытался что-то спросить у сопровождавших меня лиц, попытался оказать сопротивление, но бесцеремонность и грубость, уступившие место вежливому обращению, заставили меня на время отказаться от этого.
Итак, дверь за мной захлопнулась. Окованная дверь, окно на такой высоте, что когда я встал на узкий стол, то не смог дотянуться до толстой решетки, железная койка… Тюрьма? Монашеская келья? На столе лежала стопка бумаги; легкая пластмассовая чернильница привинчена к доскам. При свете маленькой лампочки, висящей под потолком, я внимательно просмотрел листы бумаги, Они были пронумерованы водяными знаками.
Теперь я уже ничего не боялся! Я поборол страх. Чувство беспомощности уступило место ненависти. И это двадцатый век?! Я очутился в положении классического средневекового алхимика, похищенного владетельным князем… От меня, вероятно, потребуют моих знаний, моего умения, иначе зачем им бумага. Да неужели они думают, что меня можно заставить? Но кто они?
Я еще и еще раз осмотрел и ощупал каждую вещь, каждый предмет в комнате. Грубые штампы дегтевой краской на простыне гласили: «Люфтваффе» — «Военная авиация»; на подушке стоял штамп вермахта. Комнату, по-видимому, оборудовали остатками военного имущества гитлеровской армии.
Смутное пятно на стене, противоположной койке, привлекло мое внимание; я подошел к нему. Оно имело вид креста. «Здесь висело распятие, еще недавно», — подумал я. О, я не боялся опасности — я всю свою жизнь подвергался более серьезным опасностям — ежечасно, ежедневно… Сколько химиков об одном глазу, у скольких подорвано здоровье, а мне приходилось работать с самыми опасными и сложными веществами; кустарным способом я изготовил сотни килограммов взрывчатых веществ. Но неопределенность угнетала меня. Зачем я понадобился им, зачем?.. А Годар? Может быть, и его постигла такая же участь? И его завлекли в какую-то ловушку?
Не раздеваясь, я повалился на койку. Под утро я задремал и сразу же проснулся от скрипа тяжелой двери. Я быстро встал и вышел в узкий и сводчатый коридор. В висящем над моей головой колоколообразном динамике возник хрип, затем ясно послышался щелчок включения, и чей-то раскатистый голос рявкнул:
— Форвертс! — Вперед!
И я пошел вперед, туда, где за Открытой дверью над серой полоской бетонной стены синело небо. А откуда-то сверху снова прогудел усиленный рупором голос:
— Гуляйте! Двадцать минут.
И я начал «гулять». Более того, я даже засмеялся: вся нелепость происшедшего как-то требовала выхода. Несоответствие между моим полным неведением относительно того, за что, почему я здесь очутился, и жесткой тюремной системой заставило меня сначала тихо, потом громче засмеяться. Да, я стоял посреди двора со слепыми, наглухо закрытыми воротами и, запрокинув голову к холодному с быстрыми облаками небу, смеялся… Ставня одного из окон мрачного здания тотчас же приоткрылась, кто-то взглянул на меня — мне показалось, что по светлым волосам и красному лицу я узнал одного из своих вчерашних спутников, — и ставня вновь закрылась.
Двор!.. Это почти свобода. Можно подойти к стене, сделать круг, присесть, подпрыгнуть и, конечно, поискать глазами хоть что-нибудь, что откроет место моего пленения раньше, чем со мной начнут какую-то игру. А ее начнут, иначе меня не стали бы обрабатывать одиночным заключением, неизвестностью, этим двором, который скорее похож на каменный мешок…
— Хватит! — раздался чей-то голос. — Хватит гулять следуйте к себе!
Я сделе вид, что не понял, и пошел к воротам, на засове которых висел невиданный по величине никелированный замок.
— Идите к себе!
— Я иду к себе!.. — громко ответил я. И эхо моего голоса, усиленного чашей двора, проникло — я в этом уверен! — в каждый уголок этого слепого здания. — Я иду к себе, в Бельгию! — вновь закричал я.
И дом услышал меня. Громыхая тяжелой обувью, во двор выбежали люди, толстощекие и высокие, в черных наглухо застегнутых одеждах, похожие не то на семинаристов духовной академии. не то на курсантов полиции, и накинулись на меня. Двое из них схватили меня за руки, но я оттолкнул их, и они упали. Мое сопротивление вызвало некоторое замешательство, по-видимому, никто из них не ожидал отпора от пожилого человека с изможденным от бессонницы лицом.
![Великое делание, или Удивительная история доктора Меканикуса и его собаки Альмы i_014.png](https://litlife.club/books/22156/read/images/i_014.png)
Но я показал им, него стоят руки Меканикуса, — ведь они умели не только держать пробирку и тянуть стекло!.. Я с наслаждением отбивался от этих сытых и тупых парней, но меня все-таки скрутили и вновь втолкнули в камеру или келью. Я так и не знал, как ее назвать… Но что это? На деревянной доске стола постелена белоснежная салфетка, на которой был расставлен завтрак.
Есть или не есть? О, это был сложный вопрос. Есть — значит, быть полным сил, а я и сейчас ощущал каждой ссадиной на своей руке наслаждение простого физического сопротивления насилию. Пища наверняка не отравлена, так как они убить меня могли давным-давно. Если я им нужен, то своими знаниями, нужен живым. Но, может быть, что-нибудь подмешано к пище?..